Анекдоты и приколы
312
Приходит мужик к врачу и говорит: - Доктор, у меня проблема, ну не стоит, в общем. - Ну есть у меня отечественное лекарство, попейте недельку. Через неделю: - Не помогает, доктор. - Да, тяжелый случай... Вот есть у меня импортное лекарство, должно помочь, помажьте недельку. Еще через неделю: - Доктор, и это не помогает. - Совсем хреново... В общем, есть у меня еще одно последнее средство. Лезет в шкафчик и достает авиационный керосин. - Вот макайте каждый день, но только чуть-чуть. - И что, доктор, поможет? - Батенька, самолеты подымает!
|
315
И опять про мудаков.
На днях беседовал с коллегой, дамочкой лет тридцати пяти. Но для начала о разговоре с ней же, только годом ранее. Жаловалась она тогда на сложности парковки в своем микрорайоне. Была масса слов как это тяжело, как машину царапнули, что было бы не плохо расширить стоянки и помочь людям.
На прошлой неделе они с мужем сняли гараж. И теперь её монолог такой: "Как же достали эти мудаки, паркуются около дома, чё нищеброды гаража нет? А тачку хочется? Трактором бы по ним проехаться, дебилы."
|
|
316
Геринг сломал американского прокурора - а потом к допросу встал советский прокурор.
Зал Дворца правосудия в Нюрнберге замер. На скамье подсудимых — двадцать четыре человека, ещё недавно вершившие судьбы миллионов. Среди них — Герман Геринг, рейхсмаршал, второе лицо Третьего рейха. Напротив — четыре обвинителя от четырёх держав-победительниц.
И вот к трибуне поднимается советский прокурор. Ему тридцать восемь лет. Его зовут Роман Руденко.
Панорама зала в Нюрнберге
Американские журналисты, заполнившие пресс-галерею, переглядываются. Они ожидали увидеть кого угодно — партийного функционера с деревянным лицом, генерала в орденах, дипломата с заученными фразами. А увидели молодого человека с жёстким взглядом и спокойным голосом, который говорил так, будто за каждым его словом стоят двадцать семь миллионов погибших.
Потому что так оно и было.
Нюрнбергский процесс начался 20 ноября 1945 года. Четыре страны — СССР, США, Великобритания и Франция — впервые в истории объединились, чтобы судить не солдат, не шпионов, а целый режим. Само преступление нуждалось в новом слове. И слово нашлось: «преступления против человечности».
Американскую сторону обвинения возглавлял Роберт Джексон — член Верховного суда США, блестящий юрист, человек с безупречной репутацией. Британцев представлял Хартли Шоукросс, политик и правовед. Французы прислали своих лучших специалистов.
А Советский Союз прислал Руденко.
Западная пресса поначалу отнеслась к нему с подчёркнутой настороженностью. Кто этот человек? Прокурор из СССР, тридцати восьми лет от роду, без международного опыта, без громких процессов за плечами. На фоне Джексона он казался фигурой второго плана.
Роберт Джексон
Но американцы ошиблись. И ошиблись сильно.
8 февраля 1946 года Руденко произнёс вступительную речь от имени советского обвинения. Он говорил о том, что знал не из документов — из жизни. Об стране, через которую прокатилась война. О сожжённых деревнях, расстрелянных семьях, угнанных в рабство людях.
Но говорил он не как человек, потерявший самообладание от горя. Он говорил как юрист, который каждое слово подкрепляет доказательством. Документ за документом, приказ за приказом.
Директивы об уничтожении военнопленных. Планы по истреблению мирного населения. Протоколы совещаний, на которых обсуждали, сколько миллионов людей должны умереть от голода, чтобы освободить «жизненное пространство».
Американские корреспонденты начали менять тон. В репортажах зазвучали другие слова: «убедительно», «беспощадно точно», «сокрушительно».
А потом наступил март. И допрос Геринга.
Геринг считался главной фигурой процесса. Он один из всех подсудимых не прятался, не юлил, не валил вину на мёртвого Гитлера. Он защищался. Нагло, умно, с издёвкой. Во время перекрёстного допроса Джексоном рейхсмаршал вёл себя так уверенно, что часть прессы написала: Геринг переиграл американского обвинителя.
Джексон нервничал. Геринг отвечал длинными монологами, уходил от вопросов, превращал допрос в собственную трибуну. Некоторые журналисты сочувственно качали головами — великий юрист споткнулся о великого демагога.
18 марта 1946 года к допросу Геринга приступил Руденко.
И тут всё изменилось.
Руденко не дал Герингу произнести ни одного монолога. Вопросы шли короткие, жёсткие, конкретные. «Да» или «нет» — и никаких отступлений. Геринг попытался развернуть ответ. Руденко оборвал. Геринг попробовал снова. Руденко оборвал снова.
– Подсудимый, отвечайте на поставленный вопрос.
Это повторялось раз за разом. Спокойно. Без крика. Без эмоций. Просто стена, в которую Геринг бился и не мог пробить.
Американские журналисты, наблюдавшие за этим, были поражены. Тот самый Геринг, который загнал Джексона в угол, теперь сам сидел растерянный. Советский прокурор не спорил с ним. Он просто не давал ему пространства для манёвра.
И вот тут в американской прессе родилась легенда.
Одна из газет написала — то ли в шутку, то ли в восхищении — что советский прокурор вёл себя так, будто мог в любой момент «достать пистолет и пристрелить Геринга прямо в зале суда». Не потому что он угрожал. Не потому что был груб. А потому что в его манере допроса чувствовалась абсолютная, ледяная уверенность человека, который знает: этот подсудимый виновен, и никакое красноречие его не спасёт.
Фраза разлетелась. Её пересказывали, переделывали, приукрашивали. Со временем она превратилась в устойчивый миф — будто Руденко действительно держал пистолет под мантией. Разумеется, ничего подобного не было. Но сам факт, что такая история показалась возможной, говорит о Руденко больше, чем любая характеристика.
Он не кричал. Не стучал кулаком по столу. Он просто допрашивал — и его допрос был таким, что самый самоуверенный нацист терял почву под ногами.
Процесс длился около одиннадцати месяцев. 1 октября 1946 года был оглашён приговор. Двенадцать подсудимых приговорили к смертной казни через повешение. Среди них — Геринг. Но рейхсмаршал не дождался казни. Накануне он покончил с собой в камере, раздавив капсулу с цианидом.
А Руденко вернулся в Советский Союз. Его назначили Генеральным прокурором СССР — должность, которую он занимал двадцать семь лет, до самой смерти в 1981 году.
На Западе его помнили по Нюрнбергу. В Советском Союзе — как главного прокурора страны. Но и там, и тут о нём говорили одно и то же: это человек, которого невозможно было сбить с толку.
Нюрнбергский процесс стал первым в истории судом над государственным злом. Впервые агрессия, геноцид и преступления против человечности были названы тем, чем являлись. Впервые за это судили.
Четыре страны, четыре обвинителя, четыре правовые традиции. Каждый делал своё дело по-своему. Джексон — с риторическим блеском. Шоукросс — с британской основательностью. Руденко — с тем, что американцы назвали бы killer instinct. Инстинктом обвинителя, который не отступает.
И пусть история про пистолет — выдумка газетчиков. Но она уловила что-то настоящее. В Нюрнберге сидел человек, который приехал не произносить речи. Он приехал добиться приговора.
И добился.
АиФ
|
|
323
Эта реальная история произошла в Киевском Политехническом Институте (сейчас НТУУ).
Двое моих товарищей Барич и Вонкович любили, перед тем как пойти на пару, зайти в "Зустрич" (есть такое кафе возле Хим. корпуса) и выпить по пару бутылок пива, или по 100 гр. водки (чаще водки и не по 100 гр.).
Ну и вот однажды, уже курсе на четвертом, как всегда, приняв на грудь, заходят в аудиторию на цыпочках, т. к. уже опоздали и тихонечко садятся за парту. В это время препод стоит спиной к аудитории и пишет формулу, потом, не поворачиваясь к студентам лицом, делает паузу и говорит: "Что-то Баричем с Вонковичем запахло!?"
После этого, в аудитории в течении некоторого времени все просто ржали, включая препода и Барича с Вонковичем.
|
|
325
Пришла к стоматологу, лечу десны. Доктор положил лекарство, у меня весь рот забит ватными тампонами. Сижу с открытым ртом и внимательно слушаю его наставления:
- Значит так. Два часа ничего не есть, час ничего не пить, отказаться от острого и соленого. И да! никакого орального ceкcа 24 часа.
Я с ужасом смотрю на этого интеллигентного седого светилу и начинаю возмущенно говорить, что я мол не такая и как он смеет. Звучит это примерно так:
- Бу-бу-бу-бу бу-бу бу-бу
Доктор:
- Ну ладно, хорошо, не возумущайтесь. 12 часов!
|
|
326
Друг у меня живёт в небольшом райцентре, в одной очень западно-сибирской области. Поскольку он живёт в своём доме, без бензопилы как без рук. Выдалась мне поездка в областной центр, там есть такой магазин Охотник, где всякую мелочёвку к бензикам и триммерам можно прикупить. Заказ был простой. Три свечки зажигания для пилы. Захожу, вздел очки и читаю: свеча зажигания для трехтактных двигателей, для двухтактных двигателей, для однотактных двигателей. (на витрине лежали соответственно свечи с тремя, двумя и одним электродом). Причём на вопрос как работает однотактный двигатель девочка за прилавком ответила: так же как двухтактный, но в два раза медленнее. Да здравствует ЕГЭ!
|
|
328
Жара. Пробка. Окна в машинах открыты. Справа от меня "Нива". У водителя, слева от руля (!) закреплён мобильник. Тут он начинает трезвонить, мужик с яростным выражением лица хватает трубку, смотрит на номер, матерясь жмёт сброс и хочет поставить телефон на место, но он выпадает из рук на проезжую часть, аккурат под колёсо грузовика.
Мужик смотрит на остатки телефона и орёт на него: "И не звони мне больше, ДУРА!!!"
|
|
332
Учился я в школе, и вставал в шесть утра по будильнику, чтобы пойти на тренировку. Будильник у меня был круглый, и держался на каких-то уж очень подозрительных ножках, так что нередко спросонья я по-неосторожности придавал ему ускорение, и он начинал катиться по столу, но каждый раз мне удавалось его остановить. Каждый, кроме одного, когда докатившись до края, он шмякнулся оземь и затих навсегда.
Я не отчаялся, и приспособился просыпаться под гимн Советского союза.
В шесть утра радио троекратно проигрывало позывные "Широка страна моя родная", после чего звучал гимн. На ночь радио затихало и спать не мешало.
И вот однажды я проснулся, когда гимн уже звучал.
Привычными движениями я собрался и отправился в путь.
Каждый день мне по дороге попадалиь на глаза одни и те же лица, и город уже начинал свою утреннюю суету.
То утро, однако, выдалось непривычно тихим. Одни и те же лица тоже отчего-то не попадались. Да и небо, которое должно уже было начать светлеть, оставалось тёмным и меняться, похоже, не собиралось. Я прошёл значительное расстояние.
И тут до меня дошло. Я проснулся под гимн, который проигрывался в двенадцать ночи.
|
|
338
Проблема с доставщиками еды на мотороллерах приняла гигантский масштаб. Едут по тротуарам, сломя голову, сбивая и травмируя прохожих.
Весна идёт,весне дорогу!
Люди не отходят от домашнего порогу.
Тротуары самокаты и мопеды оседлали.
Всех прохожих наглых разогнали.
Самых смелых не однажды сбили.
Хоть поранили, но,к счастью,не убили!
Но намёк уроды наконец то осознали.
Шастать по ларькам и магазинам перестали!
Программистов и учёных обесценились труды.
Все рванули доставлять кому не попадя еды.
А начальство словно в род воды набрало.
Ведь на тачках ездит,беспредела не видало!
Торгаши сейчас безмерно рады.
Цены до небес подняли гады!
И с кривой улыбкой лживо утверждают,
якобы, бесплатно все заказы доставляют.
|
|
339
Поехал утром на базар, взял шею, пури и пр. в том числе сазаньей икры. Мясо замариновал, икру пробил на мьясорубке, посолил, залил сливочным маслом - в холодильник. Лёг спать. Проснулся, оторвал пури, намазал икрой, запил вином (пусть и красным под мьясо) - божественно!
Шашлык жарю и думаю:"Всрался он..."
Сазанячья икра в моём исполнении в разы. Не всё хорошо, что шашлык, хоть и красиво.
|
|