Анекдоты про беседует
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 105

101

ЗОРРО

Мы с сыном каждый раз переглядывались и беззвучно хихикали, когда до нас доносилось очередное: - «Наташя, ю вери бьютифуль!»
Это пляжный турецкий Ромео, все пытался покорить сердце лежащей на соседнем лежаке пышной блондинки лет сорока.
Получалось не очень.
Женщина загорала, прикрыв лицо журналом и показывала солнцу еще не вполне прогретые места, а турок сидел напротив и вожделенно таращил глазки, пока Наташа из под журнала не видела – куда именно он их таращил.
С самого утра, этот ухажер яростно пытался всучить женщине, то банку кока-колы, как шпионы всучивают яд нежелательным свидетелям, а то вложить в вялую руку ракушку, найденную тут же под лежаком: - «Лук! Лук! Наташя, Риали найс! Ит шел фор ю. Ю лайк ит Наташя?»

Женщина, не глядя, послушно соглашаясь, вяло кивала журналом и опять впадала в кому.

Минут на десять ловелас отступал, чтобы перегруппировать силы, собраться с мыслями и снова броситься в бой, уж очень «Наташя» была…
Да к тому же одна:
- Наташя, мэйби гоу ту ресторан? Шэмпэн, дондурма, кюфтэ?
- Ноу, тенк ю. Как же ты достал…
- Уай нот, Наташя?

Мы с сыном не удержались и захихикали в голос.
Женщина глянула на нас из под журнала, виновато улыбнулась и сказала:
- Второй день житья не дает, все сидит, что-то ноет, талдычит. Куда я – туда и он. Сдуру познакомилась, теперь и не знаю как отшить. Грубо не хочется, а мягко не хватает словарного запаса.

Турок с нескрываемой ненавистью и завистью смотрел на меня, если бы не присутствие сына - Юры, бедняга совсем бы отчаялся.

Наташа сказала:
- Меня зовут Юля.
Я тоже представился и переспросил:
- Юля? А почему же он называет вас Наташей?
- Да я вроде бы для шутки так представилась, чтобы он отстал, а теперь уж поздно. Да, черт с ним, Наташа - так Наташа.
Турок больше не мог выносить, как с его потенциальной жертвой, кто-то мило беседует на ее родном языке, он вдруг резко поднялся с лежака, торжественно объявил, что отправляется за мороженным и ушел, то и дело озираясь.

Юля привстала и продолжила.
- В прошлом году я тоже тут отдыхала, насмотрелась на этих бравых джигитов. Знаете, там где базар, есть забегаловка с актерами на столах?
- Да знаю, мы вчера там были.
(Тут мне необходимо сделать маленькое пояснение тем читателям, кто не бывал в этой забегаловке: представьте себе прокуренную турецкую чайную, столов на двадцать: нарды, шаурма, айран, пахлава.
Видимо хозяин забегаловки большой любитель отечественного кино, потому как у него на каждом столе, под стеклом красуются черно-белые фотки с турецкими кинозвездами.
Большие и маленькие, женщины и мужчины, кадры из фильмов и просто парадные портреты. Выглядит старомодно, но очень трогательно.)

- Так вот, в прошлом году, я как-то заглянула туда, хотела выпить чаю и передохнуть.
Мест свободных было много, но один турок стал меня активно приглашать за свой столик, а главное по-русски. Отказать было неудобно, согласилась.
Сидим, пьем чай, разговор не клеился и вдруг этот Турок мне и говорит:
- Юля, я хочу открыть Вам свой маленький секрет: Я кинозвезда. Не голливудская, конечно, но вся Турция меня знает.
Я немножечко опешила и спрашиваю:
- Да, а в каких фильмах вы снимались?
- У меня больше тридцати фильмов, посмотрите сюда, я в роли Зоро.
Он показал пальцем на стол и тут я увидела – стоит в белом ковбойском костюме, в зубах большой нож, а в руке сигара. И это был точно он.
Я еще подумала – странный эпизод, человеку у которого в зубах нож, обычно, как-то не до курения…
Он стал рассказывать про съемки, про свои роли и вдруг принялся меня приглашать на прогулку по вечернему Стамбулу и, вы знаете, я почти согласилась, думаю – чего бояться, все-таки кинозвезда, а не злодей какой.
Попили чаю и этот актер попросил подождать его на улице, пока он будет расплачиваться. Стою, жду.
Вышел мой кавалер, пошли к машине.
И тут, слава Богу, я вспомнила, что на столике забыла свои сигареты.

Вернулась, машинально глянула на фотографии, а «моего» Зоро там уже и нет.
Загадочно исчез.
На других столах его, конечно, тоже не оказалось…
Представляете, этот Роберт Де Ниро, специально пристраивал свою фотку под стекло, чтобы кадрить русских туристок. Во же жучина. С тех пор я всех их называю Зоро…

На этих словах вернулся турок с тающим мороженым и галантно протянул его даме сердца.
Дама тактично, но настойчиво отказалась, показывая на шею, что могло означать: либо – как ты меня достал, басурманин, либо - большое спасибо, но у меня горло болит.
Юля поднялась с лежака с намерением окунуться в море, турок судорожно запихал в себя мороженое и тоже послушно поспешил за своей несговорчивой пассией, то и дело, пытаясь взять ее за ручку, но Юля всякий раз руку высвобождала, чтобы зачем-то поправить прическу.

Я проводил их взглядом и снова было залег на лежак, вооружившись книгой, но вскоре услышал из моря громкие и тревожные крики турка-ловеласа:
- Наташя! Бэг! Вери дэнжер! Бэг!

Я не понял что там у них происходит, но на всякий случай вошел в воду, решил разузнать.

Турок по подбородок стоял в море, тревожно махал руками своей даме и орал – «Наташя, вэри дэнжер!»

А Юля лежала «звездой» метрах в пятидесяти от берега и никак не реагировала на эти далекие тревожные крики.
Я не поленился, подплыл к ней и спросил:
- С вами все в порядке? Чего он так кричит?
- Ох, достал. Кричит, чтобы скорее возвращалась на берег, он ведь, слава Богу, плавать не умеет, так хоть в море я от него отдыхаю…

102

О случайном везении. Или о нахальстве.

Лет двадцать назад - тогда на железнодорожных переездах видеокамер не было.
Лето, жарко.

Если в Гатчину ехать по Ропшинскому шоссе, там перед самым городом есть железнодорожный переезд- сразу за крутым поворотом. Понятно, что на повороте все притормаживают.

Подъезжаю, притормаживаю. Шлагбаум миновал, но как только машина въехала на рельсы, включается звуковой сигнал, замигали красные фонарики, и оба шлагбаума начинают опускаться. Надобно отметить, что из за высоты рельсов дорожное полотно на переезде крайне неровное- поэтому еду как можно медленнее – иначе там всю подвеску оставить можно.

Когда я миновал второй шлагбаум, оба они были уже уверенно закрыты – а попытка проскочить закрытый переезд карается, как известно, самым жестоким образом- это серьёзное нарушение- хуже только пьянка за рулём. Дорога впереди пустая, слева стоит фура на обочине, что за ней, мне не видно.

Проезжаю. И вот же, блин.

За фурой припарковалась машина ДПС, водитель о чём- то неспешно беседует с ГАИшником. Тот поворачивает голову, мы встречаемся взглядами. Это называется- «как искра проскочила». Мент в радостной уверенности, что поймал наглого нарушителя – и хрен ему докажешь потом, что я не верблюд, и что въезжал на переезд за несколько секунд до сигнала, а значит имею право закончить проезд.

Но. Он почему- то был без фуражки, и без полосатого жезла в руках. Поднимает руку и судорожно делает ладошкой неуклюжее движение – то ли просто гребёт к себе, то ли приветствует меня. Я напяливаю на физиономию самое благостно- доброжелательное выражение, и исполняю рукой примерно такой же жест- как будто добрые приятели мимоходом поздоровались.

И уезжаю. Слов не хватит, чтобы описать всю гамму чувств, промелькнувшую в глазах ГАИшника. Бедняга реально опешил- такой жирный кусок мимо рта пронесли. И всё по закону- не придерёшься.

Да, погони не было. Вот такое, немного бестолковое дорожно- транспортное происшествие. Я потом думал, что если бы остановился тогда, он меня целым всё равно не отпустил- да и я в сомнительной ситуации предпочёл бы вероятно сунуть ему на лапу, лишь бы отвязался.

103

Знаменитый комик Василий Иванович Живокини родился и всю жизнь прожил в Москве, ежегодно отправляясь на гастроли в провинцию. В Петербурге король водевиля сыграл лишь несколько спектаклей, но именно в столице и приключился с ним большой скандал. Василий Иванович, а на самом деле Джованни, умел и любил смешить публику, часто вставляя реплики и шутки "от себя". Комедия-водевиль Эжена Скриба "Страсть к должностям" в тяжеловесном русском переводе получилась довольно вялой и скучной пьесой, и Джованни захотелось пошутить. Живокини разыгрывал сцену, в которой его персонаж, воображая, что может устраивать протекции, беседует с трактирным слугой:
- Ты умён? - строго спрашивает он у слуги.
- Никак нет, ваше сиятельство.
- Учился чему-нибудь?
- Никогда, ваше сиятельство.
- Глуп, ничего не знает и ничему не обучен...
Живокини сделал глубокомысленную мину:
- Тогда я устрою тебя... в Государственный совет!
Публика оглушительно захохотала. Разумеется, в пьесе Государственный совет не упоминался, это была чистая импровизация. Перепуганный директор театра уже видел себя в одной камере с Живокини, но - обошлось, потому что Николай I иногда про себя думал совершенно так же...

105

Как девочка тюрьму в собор перестроила

Попросил меня как-то один хороший человек, дядя Миша, поговорить с его племянницей. Семья у них — крепко верующая, хоть в календарь святых помещай. Формулировка была дивная: «Поговори с Лизкой по душам, а то мы, видимо, всё по почкам да по печени. В церковь ходит, молится, а в глазах — будто не с Господом беседует, а с прокурором спор ведёт».

Лизке четырнадцать. Взгляд — как у кошки, которую загнали на дерево: спрыгнуть страшно, а сидеть — унизительно. Злости в ней было — на небольшой металлургический завод. Но злость честная, без гнильцы. Просто девать её было некуда. Семья, школа, деревня — всё в трёх шагах. Куда ни плюнь — попадёшь в родственника. Бежать было буквально некуда, так что если уж рвать когти, то только внутрь — к тем местам, за которые они цеплялись. Вот и кипела эта ярость в ней, как суп в слишком маленькой кастрюльке.

Я нашёл её у реки. Она швыряла камни в воду с таким остервенением, будто каждый камень лично ей задолжал.
— Слышала, вы с дядей моё «мировоззрение» обсуждали, — буркнула она, не глядя. — Неправильное, да?
— Да нет, — говорю. — Просто невыгодное. Ты злишься, и по делу. Но злишься вхолостую. Энергия уходит, а результат — ноль. Они тебя дёргают, ты бесишься, им от этого ни холодно, ни жарко. Тебя же саму этот гнев изнутри жрёт. Нерационально.

Она замерла. Слово «нерационально» на подростков иногда действует как заклинание.
— И что делать?
— Мстить, — говорю. — Только с умом. Не им в рожу, а им же — но через тебя. Самая крутая месть — вычистить в себе их пятую колонну: сделать так, чтобы их стрелы в тебе не застревали. Не броню наращивать, нет. А вычистить из себя всё то, за что они цепляются. Не латать дыры, а убрать саму поверхность, за которую можно ухватиться.

Она прищурилась.
— То есть… меня обидели, а я должна внутри себя ковыряться?
— Именно. Но не с покаянием, а с интересом инженера. «Ага, вот тут у меня слабое место. Болит. Значит, надо не замазывать, а выжигать». Ты злишься не ради справедливости — ты злишься ради того, чтобы эту справедливость им же и предъявить, когда зацепиться уже будет не за что. Твоя злость — это не грех, это индикаторная лампочка. Загорелась — значит, нашли уязвимость. Пора за работу. Они тебе, по сути, бесплатно делают диагностику.

Я видел, как у неё в голове что-то щёлкнуло. Я-то думал, что даю ей отмычку, чтобы она могла ночами сбегать из своей тюрьмы подышать. А она, как оказалось, восприняла это как схему перепланировки.
— Каждый раз, как зацепили, — продолжал я, — неси это не в слёзы, а в «мастерскую». Можешь в молитву, если тебе так проще. Но не с воплем «Господи, я плохая!», а с деловым: «Так, Господи, вот тут у меня слабина, которая мешает по-настоящему. Помоги мне её увидеть и расчистить это место — чтобы было куда Любви войти».

Честно говоря, часть про молитву была с моей стороны циничным манёвром. Упаковать психологическую технику в религиозную обёртку, чтобы и девочке дать рабочий инструмент, и семье — иллюзию контроля. Идеальная сделка, как мне казалось. Я доложу дяде Мише, что научил её молиться «правильно», они будут довольны, а она получит алиби. Все друг друга как бы обхитрили.

Она усмехнулась. Криво, но уже по-другому.
— Культурная месть, значит. Ладно. Попробую.

Поначалу прорывало постоянно. С мелкими уколами она справлялась, но стоило копнуть глубже — и её захлёстывало. Срывалась, кричала, плакала. А потом, утирая слёзы, собирала разбитое и тащила в свою «мастерскую» — разбирать на части и переплавлять.

Как-то раз мать попросила её на кухне помочь. Лиза, уставшая, злая, взорвалась:
— Да что я вам, прислуга?!
И на этой фразе её просто прорвало: ещё кипя, она развернулась, подошла к стене и вслепую, со всего маху, врезала кулаком — резко, зло, так, что на костяшках сразу выступила кровь. Только когда по руке прострелило болью и злость чуть осела, она словно пришла в себя. Повернулась к матери:
— Прости, мам. Это не на тебя. Это мой крючок. Пойду вытаскивать.

Голос у неё дрогнул, и мать пару секунд просто молча смотрела на неё, не понимая, то ли это снова скандал, то ли она правда ушла работать.
И ушла. И в этот момент я понял: она не просто терпит. Она работает. Она превратила свою камеру-одиночку в место, где идёт непрерывная работа — не по латанию дыр, а по переплавке всего хлама в нечто новое.

Шли годы. Лиза не стала ни мягче, ни тише. Она стала… плотнее. Как будто из неё вымели весь внутренний сор, и теперь там было чисто, просторно и нечему было гореть. Рядом с ней люди сами собой переставали суетиться. И отчётливо чувствовалось, как исчезло то давление, которое когда-то её придавливало, — словно испарилось, став ненужным. Не потому что мир исправился, а потому что мстить старым способом стало просто скучно: крючков внутри не осталось, зацепить было нечего.

А потом случился тот самый день. Её свадьба. Толпа народу, гвалт, суета. И вот идёт она через двор, а за ней — непроизвольная волна тишины. Не мёртвой, а здоровой. Успокаивающей. Словно рядом с идеально настроенным инструментом все остальные тоже начинают звучать чище.

Вечером она подошла ко мне. Взяла за руку.
— Спасибо, — говорит. — Ты мне тогда дал схему. Она сработала. Даже слишком хорошо.

И вот тут до меня дошло.
Я-то ей дал чертёж, как в тюремной стене проковырять дырку, чтобы дышать. А она по этому чертежу не дырку проковыряла. Ей ведь бежать было некуда — кругом свои, те же лица, те же стены. Вот она и пошла до конца: не только подкоп сделала, а всю клетку зубами прогрызла, разобрала на кирпичи и из них же построила собор. Сияющий. В котором нет ни одной двери на запоре, потому что незачем. В который теперь другие приходят, чтобы погреться.

Я дал ей рабочий механизм. Простую схему: «гнев -> самоанализ -> очищение». Но я сам пользовался ей как подорожником — быстро, по-деловому, лишь бы не мешало жить. Не шёл так далеко. А она увидела глубину, которую я сам прохлопал.
Я сам этой схемой пользовался, но для меня это всегда было… как занозу вытащить. Быстро залатать дыру в броне, чтобы дальше идти в бой. А она… она увидела в этих же чертежах не сарай, а собор. Схема одна. Путь формально открыт для всех, но он отменяет саму идею «препятствия». Любая проблема, любая обида — это просто сырьё. Топливо. Вопрос только в том, на что ты готов её потратить. На ремонт своей тюремной камеры или на то, чтобы разобрать её на кирпичи и посмотреть, что там, снаружи.

Я дал ей рецепт, как перестать быть жертвой. А она открыла способ, как вообще отменить понятие «обидчик-жертва». Ведь если в сердце, где теперь живёт свет, обиде просто негде поместиться, то и палача для тебя не существует.

Сижу я теперь, пью свой чай и думаю. Мы ведь, кажется, наткнулись на то, что может стать началом тихого апокалипсиса для всей мировой скорби. На универсальный растворитель вины, боли и обид. И самое жуткое и одновременно восхитительное — это то, что он работает.

И знаешь, что меня в итоге пробрало? Ключ этот, оказывается, всегда в самом видном месте валялся. Обычный, железный, даже не блестит — таким я раньше только почтовый ящик ковырял, когда счёт за свет застревал. А теперь смотрю на него и понимаю: да он вообще для всех лежит. Не спрятан, не запрятан, просто ждал, пока кто-нибудь сообразит, что им можно открывать не только ящики. Никакой святости, никаких подвигов — взял и чуть повернул. Он дверь любую отпирает, а уж идти за ней или нет, это другое кино. И вот что, по-честному, пробирает: всё просто, как веник в углу, а когда понимаешь, что можно было так всю дорогу… становится тихо и чуть жутковато.

123

Партнеры

Реклама