Анекдоты про дирижером |
2
Дом у нас конечно общий, только квартиры разные. И когда некие новоселы начинают путать их со своим аулом или кишлаком, то приходится вспоминать как поступали в таких случаях наши предки. Которые к слову сказать строили города, университеты, атомные станции, железные дороги и аэропорты, в то время как папы и дедушки новоселов пасли баранов или коз. И инородцев не вырезали или превращали в рабов, как "цивилизованные" народы, а учили, учили, учили. Но это присказка.
Поселилась, как вы догадались, одна такая семейка в большом староархитектурном доме. Поселилась по соцнайму, то есть по властной разнарядке. Почему-то этой власти не нравятся россияне с Калуги и Рязани, которые с радостью бы переехали работать в столицу, а вот наследники степных и горных пастухов почему-то ей очень милы. Прайс лист наверное не секретен для подобной "любви". Можно наверное не рассказывать, что в результате получили жители нашего дома. Особенно не повезло одной старомосковской старушке, на лестничной клетке с которой начались вопли, крики, мешки с барахлом, вонь невыносимого мусора, детской мочи (хорошо что взрослые уже умеют пользоваться туалетом) и тп. На все замечания глава и мамаша семейства сначала делали удивленные глаза, а потом просто начали хамить и обижать старушку, запирая ее дверь своими коробами и баулами с тряпьем. Старушка эта была учительницей музыки и давала частные уроки деткам, ее портфолио зашкаливало от победителей конкурсов. Только вот давать уроки на дому она уже не могла после переезда на ее лестничную клетку новоселов. Выжить на одну только пенсию нереально, так бы и померла старушка, освободив квартиру для других степных и горных креатур местной префектуры, если бы не случай. Один из прошлых учеников бабушки, ставший известным израильским дирижером, дал адрес своей учительницы своему школьному товарищу, ставшему в России малоизвестным генералом одной хорошоизвестной конторы. И тот, взяв за ручку свою внучку, отправился в гости к старушке. Без приглашения, по старой привычке желая предварительно осмотреть окрестности. В общем он все прекрасно понял и буквально на следующий день во дворе появились два микроавтобуса мерседес с завешенными окнами, в которых семейка куда-то уехала, потом вернулась вся задумчивая и тихая, разгребли и выкинули хлам с лестничной клетки. И дом наконец-то вздохнул от тишины. Куда-то пропали эти чумазые и хамовитые дети, почему-то мама и папа начали здороваться с соседями. К старушке опять потянулись ученики. Секрет раскрылся на новогодние длинные праздники - каникулы. Старомосковский дом вдруг увидел наших соседских детей, которые чинно и гордо шли домой кто в форме нахимовца, кто кадета, девочки несли одна футляр скрипки, а у другой "нечаянно" выглядывали из рюкзачка пуанты. Тайна раскрылась просто. Генерал пустил все свои немалые связи на устройство детей шумливого горного семейства в интернаты и училища Питера. А самый маленький пастушонок стал учеником той самой старушки. Причем по ее отзывам - одним из самых даровитых. Бог даст, говорит она, дети эти станут прекрасными музыкантами, военными и балеринами. Такой вот хэппи энд. Жаль, что генералы такие пока исключения из правил.
|
3
Гуляя по Буэнос Айресу, вспомнилась давняя история. Начало 70-х годов, мы проводим первую большую международную конференцию с участием многих известных ученых. Большинство из них приехали впервые в СССР и им естественно хотелось посмотреть достопримечательности. Сам я родом из маленького русского городка на Волге. Дай думаю свожу своих коллег на свою малую родину, заодно и на могилу к родителям загляну. Взяли мы институтский РАФик (рижская автомобильная фабрика - была тогда такая) и поехали. Не мне вам рассказывать про бедные домишки на обочинах, заборчики, женщин и мужичков в непонятных одежах на завалинках. Да и сама моя Родина встретила колдобинами, лужами, очередями в магазинчики. Зато был выходной день, какой то праздник типа сбора урожая, на площади у каланчи пожарной настраивался оркестрик местной музыкальной школы.
Десяток ребятишек со скрипочками, баяном и гитарой. Их девчоночка руководитель что-то сказала зрителям и оркестрик заиграл. До сих пор перед глазами лица зарубежных коллег. Шок удивление восторг недоумение - как, здесь среди луж, пьяненькой публики, ленинских портретов, вдали от цивилизации и вдруг звучит Астор Пьяццолла! Детский оркестрик! И как звучит - облупленный баян вместо бандонеона!! Как они обнимали ребятишек и девочку дирижера! Откуда здесь в глухой провинции "Перламутровый концерт"? Девочка руководитель - звали ее Маша Подоксик (потому и запомнил ее имя) - сказала что у нее отец радиолюбитель записывает на магнитофон музыкальные передачи разных стран, а она понравившиеся разучивает с учениками. На слух. И очень любит Пьяццоллу... На обратном пути мои иностранные коллеги о чем то долго шептались, что-то писали в блокнот - Потом попросили проверить - правильно ли они записали адрес и фамилию девочки-дирижера....
Я не знаю как сложилась ее судьба. Надеюсь, что все хорошо. Но услышав Весну на улицах Буэнос Айреса я почему-то вспоминаю тот провинциальный русский городок и детский оркестрик на дощатом помосте с их маленькой девочкой-дирижером. Аминь.
|
|
5
Рихард Штраус был замечательным дирижером. Одно время он дирижировал в Мюнхенском оперном театре. Во время исполнения «Тристана» оркестр разошелся так, что Штраус, дирижировавший этим спектаклем, хотел дать сигнал, чтоб закрыли занавес. Вдруг в положенном месте вступили тромбоны, тут же прилепились все группы оркестра и акт был благополучно закончен. На вопрос Штрауса тромбонистам: «Как это вам удалось в таком хаосе вступить верно?» – те ответили невозмутимо: «У нас огромное количество пауз, мы выходим из оркестра в свою комнату, играем в кости, пьем пиво и, когда подходит время нашего вступления, входим в оркестровую яму, берем в руки наши инструменты и ни один дирижер мира не может нас сбить».
Из воспоминаний Н. А. Малько
|
|
6
Когда служил я дирижером, по воскресеньям иногда бывали у нас концерты. Естественно, оркестр ненавидел такие дни, так как выходной накрывался медным тазом. И вот, однажды вечером в субботу звонит мне замполит и орет: "Что с завтрашним концертом!!?". "Эм, а он как бы по плану и не шел", — отвечаю я. "Ничего не знаю, завтра в 10.00 начало!" А вся беда в том, что все мероприятия в армии фотографировались и посылались вышестоящему командованию, типа фотоотчет. А у меня ни программы, ничего! И вечер субботы. Короче, отзвонил своих ребят, говорю: завтра в 9.40 вы нарядные, в форме, в клубе. Воскресенье. Нагнали полный клуб солдат. Выходит ведущий, молчит. Я его фотаю. Ведущий уходит. Солдаты в недоумении. Выходит трубач с трубой. Становится в позу и молчит. Я фотаю. Солдаты уже посмеиваются. Трубач уходит. Далее, в разных комбинациях, выходят музыканты с инструментами, все молчат, я их фотаю. В зале уже дикий ржач! После всего я говорю: "Всем спасибо, концерт закончен. А сейчас всем ВСТАТЬ!" Все встают, офицер все-таки. "Изобразите бурные овации, я это сфотаю, а вам включу Терминатора!" Аплодисменты, я фотаю, музыкантов отпускаю на выходной, фотки несу замполиту. Заняло всё 5 минут, и все довольны. Особенно замполит радовался, какой концерт хороший вышел на фотографиях. Правды он так и не узнал
|
|
13
Сергей Васильевич Рахманинов – крупнейший мировой композитор – покинул Россию в 1917 году и осел в США.
Практически 10 лет после отъезда из России он не писал музыку, много гастролируя по Европе и Америке, где его признали крупнейшим дирижером и величайшим пианистом эпохи.
При этом Рахманинов на протяжении всей своей жизни оставался человеком, стремящимся к уединению, неуверенным в себе и ранимым.
У Рахманинова была уникальная особенность – самый большой из всех известных пианистов охват клавиш.
Он охватывал сразу 12 белых клавиш, а левой рукой брал совершенно свободно аккорд «до ми-бемоль соль до соль».
Как-то Рахманинов заслонился от папарацци, не желая сниматься, а вечером в газете появилось фото композитора: лица видно не было, только руки.
Подпись под фото была такой: «Руки, которые стоят миллион!».
|
|
18
Мстислав Ростропович рассказывал:
— В то время я был главным дирижером Вашингтонского оркестра. Мы очень дружили со скрипачом Айзеком Стерном и флейтистом Жан-Пьером Рампалем. Дружили втроем и всегда играли друг у друга на юбилеях… Оба они играли, кстати, и на моем 60-летии в 1987 году в Кеннеди-центре… И вот однажды — дело было в 1990 году — мне позвонили в Вашингтон и сказали: «Мы будем праздновать 70-летие Айзека Стерна в Сан-Франциско, потому что он там родился. Это будет в парке, на открытой площадке. Мы просим вас приехать». И тут мне сразу пришла в голову одна идея. Я им сказал: «Приеду только при условии, если никто не будет знать, что я там буду. Никто не должен об этом знать! Никому не сообщайте! И чтоб в программе концерта меня тоже не было. Скажите, что я занят. А вам я сообщу, каким самолетом прилечу. Мне нужна будет отдельная машина, чтобы я остановился в ДРУГОМ ОТЕЛЕ. Чтобы никто не знал, где я остановился. И последнее, что я прошу сделать: пришлите мне из оперного театра Сан-Франциско портниху и сапожника, который делает балетные туфли, чтобы снять мерку с моей ноги… Если вы на эти условия пойдете — я приеду, не пойдете — не приеду».
И они прислали! Сапожник, конечно, поражался размером моей ноги по сравнению с ножками балерин. Но вполне справился, сделав мне пуанты 43-го размера… Портниху я попросил сшить балетную пачку моего размера и блузку, а еще заказал трико и диадему на голову.
Организаторам я сказал, что приеду в Сан-Франциско заранее, приду за пять часов до начала концерта и мне будет нужна отдельная комната и театральные гримеры. Я буду там одеваться и гримироваться, но никто об этом не должен знать.
Все так и произошло. Никто не знал о моем приезде. Я пришел за пять часов до концерта, закрылся в отдельной комнате, и меня стали одевать и гримировать. Когда я понял, что они все сделали идеально, я надел пуанты и — уже перед самым концертом — пошел в общественную женскую уборную. Мне нужно было посмотреть на реакцию дам. И вот я вошел, а женщины продолжали заниматься тем, чем они всегда занимаются в уборных, — известно чем… Единственное, что я позволил себе там сделать: подойти к зеркалу и поправить диадему. Долго я там не находился, чтобы не заметили мой 43-й размер балетных туфель, каких у балерин не бывает. Словом, я оттуда ушел, и никто меня не узнал…
Дальше… Мне предстояло играть на виолончели «Умирающего лебедя» Сен-Санса. Почему? Потому что в программе был «Карнавал животных» с этим номером в сюите. А самый знаменитый американский актер Грегори Пек должен был читать некий новый текст, не соответствующий тексту Сен-Санса. Потому что они сочинили «юбилейный» текст из жизни Айзека Стерна. Словом, Грегори должен был читать, а Сан-Францисский оркестр исполнять «Карнавал животных» Сен-Санса, номер за номером. А мне нужно было играть на виолончели «Лебедя» после такого примерно текста: «Вот Айзек Стерн однажды встретил замечательную женщину, которая напоминала ему лебедя… Это была его будущая жена Вера Стерн»… (А жена Вера в это время сидела вместе с юбиляром — там, на лужайке, где огромное количество людей было вокруг)… Далее следовал текст: «И он увидел этого белого лебедя…. И он в него влюбился… И соединился с ним на всю жизнь»… Вот в это время я и должен был вступать с «Умирающим лебедем»…
Но как мне выйти на сцену? Я придумал — как… Во-первых, нужно, чтобы на сцене уже была виолончель и не было ее владельца-концертмейстера. Поэтому я договорился с концертмейстером группы виолончелей, что уже в самом начале концерта он сделает вид, что ему плохо! Он должен схватиться за живот, оставить виолончель на кресле и буквально «уползти» за кулисы. И он это сделал блестяще! Потому что сразу три доктора из публики побежали ему помогать!
А оркестр, между прочим, ничего не знал о моем замысле…
Дальше мне нужно было договориться с пианистом. Ведь он играет на рояле вступление к «Умирающему лебедю», а оркестр будет молчать (как и положено). Я сказал пианисту: «Ты начнешь играть на рояле вступление — эти медленные арпеджио „та-ра-ри-ра“, „та-ра-ри-ра“, „та-ра-ри-ра“, все одно и то же — и так будешь играть бесконечно долго, может быть, даже полчаса»…
Вот тут я и выплываю на пуантах, спиной к публике, плавно взмахивая руками, a la Майя Плисецкая… А надо сказать, я еще попросил поставить в углу сцены ящик с канифолью… И вот я доплываю до этого ящика и вступаю в него ногами, чтобы «поканифолиться»… Причем никто почему-то не смеется. Пока!.. Только оркестранты ошалели, потому что подумали: «Может, это его, Айзека Стерна, подруга, старая балерина какая-нибудь. Ему ведь 70, а ей, может быть, 65… И она пришла его таким образом поздравить»…
Тем временем я дошел-доплыл до виолончели… А пианист на рояле все продолжает занудно играть вступление: «та-ра-ри-ра», «та-ра-ри-ра» — уже полчаса играет…
И вот я, наконец, сел за виолончель на место концертмейстера, расставил ноги, как положено, и начал играть «Лебедя». А пианиста предупредил: когда я сыграю два такта начальной мелодии до того, как изменится гармония, — ты продолжай себе играть на тонике. И вот я сыграл эти первые два такта на виолончели и… остановился. Взял смычок и опять пошел к ящику с канифолью, и поканифолил смычок и подул на него… И вот тут раздался смех!.. Наконец-то дошло…
Разумеется, я все-таки сыграл «Умирающего лебедя» до конца. И должен сказать, я редко имел такую овацию, какую получил в тот вечер. Но Айзек на меня обиделся. Почему? Вера Стерн мне сказала, что он так хохотал, что… обмочился. Это, во-первых. А во-вторых, на следующий день в «Нью-Йорк Таймс» и других газетах не было портретов Айзека, а были только мои фотографии. Словом, получилось так, что я у него нечаянно отнял популярность. Конечно, ему было обидно: 70 лет исполнилось ему, и не его портрет повсюду, а мой — в образе «Умирающего лебедя»…
А вчера Ростроповичу исполнилось бы 99
|
|