1701
Мой родственник Алик с говорящей фамилией Бабкин был богачом.
Вы можете возразить, что в СССР богачей не было, и в целом будете правы: социальное расслоение тогда было совсем не таким, как сейчас. Однако отдельно взятые бабкины имели место.
Работал он где-то в сфере торговли, кем именно – никогда не уточнял. Советская власть совершенно не мешала ему делать деньги, но ограничивала в возможности их тратить. Ездил он, например, на белой Волге. Черную мог позволить себе минимум секретарь райкома, а Мерседес – разве что Высоцкий.
Жил Алик в двухкомнатной квартире в центре Риги. Для трехкомнатной ему недоставало второго ребенка, а для московской прописки – примерно всего. Недостаток жилплощади компенсировал дачей на Рижском взморье. Копченую колбасу и мандарины он, в отличие от нас, плебеев, мог есть каждый день, ананасы – по праздникам, а о существовании папайи и манго даже не подозревал.
Однажды он похвастался, что сделал на даче зеркальные потолки.
– Зачем? – удивился я.
– Деньги есть, чего бы не сделать? Красиво. И прикольно смотреть, как жена тебе сосёт.
Я представил себе мелкого пузатого Алика, его огромную жену и вздрогнул. Люда Бабкина когда-то была манекенщицей в доме моделей и тогда, наверное, действительно неплохо смотрелась бы в зеркальном отражении. Но диета из тортов и бутербродов с икрой не способствует сохранению фигуры.
Вот в этот зеркальный потолок и упирались все мечты Алика о роскошной жизни.
Когда появились видеомагнитофоны, Алик купил сразу два. Переписал себе все доступные западные фильмы и не удержался, стал записывать кассеты на продажу. Потом открыл кооператив, кажется, даже раньше, чем их официально разрешили. Клепал бижутерию из яркой пластмассы, себестоимость ее была копейки, а прибыль астрономической. Денег стало еще больше, а роскоши почти не прибавилось, стеклянный потолок никуда не делся.
Девяностые наверняка принесли бы Бабкину и долгожданный Мерседес, и другие блага, и кончились бы либо строчкой в списке Форбс, либо, с куда большей вероятностью, двумя строчками на мраморной плите. Но Алик их не дождался. Он решил уехать. Конечно, в США – а где еще его мечты могли осуществиться полнее?
Остро стоявшую тогда проблему переправки денег через границу он решил с бабкинской креативностью. Приехал в Москву, остановился у меня, каждый день ходил на Арбат и покупал картины у тамошних уличных художников.
– Америкосы, дураки, ни черта не понимают в искусстве, – говорил он. – На русские картины кидаются, как мухи на говно. Тут я их покупаю по пятьдесят долларов, а там загоню по пятьсот. На виллу и яхту хватит. А дальше какой-нибудь бизнес открою. Уж если я здесь в Союзе, где ничего нельзя, сумел развернуться, то там, где всё можно, меня никто не остановит. И тебя не забуду. Джинсы пришлю самые модные.
Вместо виллы он приобрел квартиру на Брайтоне с видом на океан. А вместо джинсов присылал фотографии: Алик и Брайтон-Бич, Алик и статуя Свободы, и больше всего – Алик и его машина. Он купил Линкольн, огромный, как мавзолей Ленина. Разумеется, черный.
Через двенадцать лет после Алика я тоже приехал в США. Денег у меня почти не было, зато было трое детей, брат в Нью-Йорке, какой-никакой английский и профессия программиста. Этого оказалось вполне достаточно.
Алик заехал за мной и дочками в первый же вечер, почему-то на белой Короле.
– А где Линкольн? – удивился я.
– Ой, да что ты понимаешь! Этот гроб только бензин жрал. Машина должна быть компактной и экономичной. Поехали, покажу вам настоящую Америку.
Настоящая Америка в его понимании находилась на Брайтоне, в продуктовом магазине. Он остановился в центре торгового зала и с гордостью обвел рукой вокруг, как экскурсовод в Алмазном фонде:
– Смотрите! Тут есть всё!
По сравнению с пустыми полками конца восьмидесятых, когда уезжал Алик, ассортимент действительно впечатлял. Но двенадцать лет спустя такое изобилие можно было увидеть в любом районном гастрономе. Я не говорю “купить”, питались мы в основном с рынка и продуктовых палаток, но и дикарями из голодного края уже не были.
– Смотри, колбаса! – восторгался Алик. – Докторская, любительская, краковская, московская. Любая! Какую ты хочешь?
Ему не повезло, это был недолгий период, когда я увлекся здоровым питанием и мог перечислить все консерванты, эмульгаторы и тяжелые металлы в любом продукте. Увлечение вскоре прошло, но колбасу я под тогдашним впечатлением не ем до сих пор.
– Не хочешь колбасы – бери фрукты. Вот ананас, вот манго, вот папайя. Пробовал когда-нибудь?
Ему опять не повезло. Всю эту экзотику я пробовал и пришел к выводу, что вкус никак не коррелирует со стоимостью и ничего лучше коричного яблока природа еще не придумала. Дочки углядели коробочку красной смородины и попытались положить ее в корзину.
– Ой, бросьте! – возмутился Алик. – Такая ерунда, а стоит как два ананаса. Возьмите лучше блуберри, она на сейле.
Он купил еще каких-то котлет и пирожков, и мы двинулись к нему домой. Квартира на Брайтоне была получше, чем его рижская, но выглядела очень тесной из-за картин. Картины висели на всех стенах от пола до потолка так, что не видно было обоев. Там были пшеничные поля, березовые рощи, купола, лебеди на пруду, но больше всего голых девушек. Загорелые в лучах солнца, розовые в лучах заката, аристократически белые, авангардно синие, лицом, спиной, в профиль и вполоборота – они смотрели на нас со всех стен, и все неуловимо напоминали Люду в начале ее модельной карьеры. Видно было, что Алик выбирал их на свой вкус и с большой любовью.
– Много продал? – спросил я.
– Одну. За десять долларов. Эти американцы такие идиоты, ни хрена не понимают в искусстве. Ну и плевать, сам буду любоваться.
– А бизнес твой как?
– Слушай, какой тут может быть бизнес? Это в Союзе я был король, ничего было нельзя, а я один знал, куда пролезть и кого подмазать. А тут один закон на всех, и любой грязный китаёза знает этот закон лучше меня. И без английского никуда, а в меня ихние хаудуюду уже не лезут, заржавел мозг. А на Брайтоне уже за двадцать лет до меня всё схвачено. Да и плевать, всё равно Америка лучшая страна в мире, тут и без бизнеса прекрасно можно жить. Вот у Людочки диабет, она эс-эс-ай получает, это пособие, такое хорошее пособие, что никакого бизнеса не надо. И мне дадут, надо только дожить до шестидесяти пяти.
– Так что, вы только на Людино пособие живете?
– Нет, почему? Совсем не только. Вот я однажды попал в аварию – так тут уже не растерялся, сказал, что спина болит. Мне знаешь какую компенсацию выплатили! Целых двадцать тысяч. Правда, десять пришлось отдать адвокату. Отличная страна, я же говорю. Не пожалеешь, что приехал.
В этом он оказался прав, я о переезде не пожалел ни разу. А Алика в следующий раз навестил только через пятнадцать лет. Всё было совсем плохо. Своего пособия он дождался, но Люда к тому времени умерла. Дочка уехала в Калифорнию, вышла там за китайца, нарожала китайчат, не звонит и не пишет. Жил он в той же квартире на Брайтоне, но все поверхности в ней были покрыты многолетним несмываемым слоем грязи. Разговаривать с Аликом оказалось не о чем, ему были неинтересны и мои дела, и другие родственники, и спорт, и фильмы, и даже политика. Оживлялся он только на двух темах: когда жаловался на свою соцработницу, которая деньги от города получает, но ни хрена не делает, и когда вспоминал, как прекрасно ему жилось в Риге.
И только голые девушки приветливо смотрели на нас со всех стен.
|