Анекдоты про партитуры |
СТРОЖАЙШАЯ ЭКОНОМИЯ
После того как в 1868 году в Александринском театре с громадным успехом
прошла премьера комической оперы Жака Оффенбаха "Прекрасная Елена",
какой-то провинциальный антрепренер прислал в столичную театральную
библиотеку запрос относительно стоимости оркестровки, партитуры и
либретто этой оперы.
Библиотека ответила, что оркестровка и партитура стоит 300 рублей, а
либретто - 50 копеек.
Тогда антрепренер телеграфировал:
- "Высылайте либретто, музыку подберём сами".
|
Сын играет на синтезаторе, а вместо нотной тетради у него на пюпитре стоит планшет с загруженной страничкой партитуры. В комнату заходит муж и пафосно восклицает:
- Здравствуй, будущее! Одно электронное устройство воспроизводит записанный в нем алгоритм на другом электронном устройстве, используя для этого биологический объект.
|
|
Все годные музыканты-духовики, хм, примерно до 70-х годов рождения, «носили жмуров» со своими оркестрами. Это была такая же статья дохода, как у современных диджеев свадьба. Оплачивалась только подороже.
Как правило, утром была основная репетиция, днем «жмурики», а вечером танцы. Прошу обратить внимание на режим дня.
Отдельной строкой нужно добавить, что почему-то в народе считалось и требовалось обязательно оркестрантов угостить алкоголем. Собственно поэтому, большинство духовиков, уже к десятому году своей карьеры становилось закоренелыми алкоголиками. И если на свадьбах-танцах можно было отказаться от выпивки (это улаживал руководитель оркестра), то отказываться на похоронах было не просто моветоном, за отказ выпить «за упокой души» могли и по лицу настучать. Эту деталь тоже отметим особенно.
Собственно, это всё присказка.
А вот быль.
Будучи совсем юным, мой Папа играл на трубе и руководил духовым оркестром. Начал еще в школе, а как попал в армию, то и продолжил. Благодаря начальнику штаба, где служил, быстренько сколотил оркестр из таких же умельцев. Коллектив получился не очень большой, но довольно востребованный, свободных дней не было совсем-вообще. Естественно, основной работой была всевозможная бравурно-маршевая помпезность, но и от человеческих желаний не отказывались: играли и танцы, и сопутствующее. Примерно однажды в месяц-два разучивали новый танец, чтобы разнообразить программу. Папа сам расписывал партитуры и с каждым прорабатывал партии. Так музыка и складывалась.
Вот решили они разучить какой-то заковыристый краковяк. Дело модное и веселое. Мелодию записали, партии распределили, работа закипела. Но тут, взял да и помер какой-то ооочень уважаемый в городе человек (вот я не помню, был это директор одной из школ, или зубной доктор, наверное уже и неважно). Начштаба, будучи то ли другом, то ли просто из уважения, отрядил своих орлов на мероприятие. Там очень обрадовались, какой-то распорядитель приставил к ним специального дядьку, чьей обязанностью было следить, чтобы музыкантов не обижали и кормили, т.к. день предстоял долгий. На таких мероприятиях работа у музыкантов несложная и даже в какой-то степени механическая: гонять по кругу несколько заученных реквиемов, изменяя лишь темп и громкость. Рутина, одним словом.
Сначала работали в клубе, где была панихида. Речи звучали, кому положено — плакали, сочувствующие толпились. Нянько-дядька старался добросовестно: была и еда, и питье. Через три-четыре часа выдвинулись на кладбище. Большую часть пути ехали, а после шли пешком (не сильно далеко, но прилично) по жаре.
Пришли. На кладбище, как оказалось, погребение еще через час. Снова зазвучали речи, заплакали и затолпились. Оркестр чуть оттерли ближе к ямке и дальше от тени. С краю, позади всех получился чудо-кларнет, парень весьма веселый, да еще и алкоголь, и солнце... В общем, он себе решил: пока там суть да дело (солнце высоко, а вечером танцы) тихонько поразучивать свою партию краковяка. Всё равно там еще нескоро. Усторился он бочком и стал под нос надувать свое.
Как-то так случилось, что к нему прибился альт. Альт был уж слишком нетрезв и интуитивно тянулся к своим, т.е. ориентировался на ведущую партию. Конечно, стал подыгрывать кларнету.
Его услышал тубист, подумал: «Елки! Что-то я не то играю» — и быстренько перестроился под альта. Рядом с ним стоял геликон, который чисто рефлекторно взял привычные басы.
Примерно через десять минут, весь прилежный оркестр жарил над могилою краковяк.
Папа и сам не сразу понял, что к чему. А когда понял, уже было поздно: вдохновение да веселящие пары... не остановить так просто это всё.
Тогда еще не было сотовых, но доблестные милицанеры примчались на удивление быстро, видать был уж ооочень уважаемый усопший. Всю музыку затолкали в бобик без окон и увезли разбираться. Благодаря авторитету начштаба никто из ребят не пострадал, но получили индивидуального начальственного пинка, конечно, все.
Собственно, с тех пор, этому оркестру не наливали нигде и никогда. Для соблюдения данного правила был приставлен специальный старшина. Он очень не любил музыку, и всяких музыкантов тоже не любил. Он в шашки играть любил. В Чапаева.
— А еще я хочу, чтобы на моих похоронах обязательно играл оркестр! — диктует капризный и очень старенький дядюшка-магнат в присутствии адвоката и нотариуса.
— Хорошо. А какие произведения вы хотели бы услышать? — уточняет заботливый племянник.
|
|
Одна певица ездила по разным городам с гастролями. В каждом городе пользовалась услугами местного оркестра, для чего возила с собой все необходимые партитуры. И куда бы она не приехала, после концерта ее приглашал контрабасист на шашлык и пиво, а потом проводил с ней ночь в гостинице. Такое совпадение ее крайне удивляло, и в одном городе, наутро после бурной ночи она рассказала про эту аномалию очередному контрабасисту. Тот достал свою партитуру и показал надпись на второй странице: "Певица любит шашлык и пиво. Потом согласна на все".
|
|
Русская народная ( Russkaya narodnaya) песня.
Вспоминаю, как в бытность моей недолгой (всё-таки, надо было уметь ещё и петь) работы в хоре музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко в 1994 году руководство театра решило провести т.н. 'валютный фестиваль', одной из фишек которого была а-капелльная программа для оперного хора. Первое отделение состояло из шедевров русской духовной музыки, второе - из академических обработок русских народных песен. Параллельно с конферансье объявление номеров дублировалось двумя переводчиками-синхронистами на английский и французский языки - полный зал иностранцев, а вы как думали!
Картина маслом:
- Русская народная песня, - торжественно объявляет конферансье, - в обработке Синенкова 'Ох вы сени, мои сени'!
- Рашн фолк сонг, - бодренько так дублирует в микрофон первый синхронист, - элаборэйшн бай Синенкуофф... - далее возникает небольшая пауза, очевидно для осмысления перевода, после чего слегка дрогнувшим голосом, - 'О холл, май холл...'
Хор на сцене мелко-мелко затрясло - все пытались сдержать истерический смех. Дирижёр выпучил глаза и странно покачнулся.
Французскому синхронисту было сложнее:
- Кансён алля рюс, - многообещающе начал он в микрофон за кулисами, - элаборасьён дю Синенк-офф, - и тут впал в какой-то совершенно неприличный ступор, продолжавшийся секунд двадцать. После чего обречённо заявил: 'Вестибюль... Мон вестибюль...'
Хор согнулся пополам от могучего русского хохота - бесмысленного и беспощадного: с лошадинным ржанием басов, похрюкиванем теноров, истеричным взвизгиванием сопран, и рыдающим 'ой-бл#-не-могу!' альтовой группы хора, сопровождаемой размазыванием косметики по лицу, у троих от смеха упали папки с нотами - партитуры разлетелись по всей сцене, чем вызвали новый приступ...
Иностранная публика была в восторге, ибо подумала, что теперь так и надо, а вы бы что подумали. Французский синхронист горько плакал за кулисами, а дирижёру вызывали скорую.
|
|
Одна певица ездила по разным городам с гастролями. В каждом городе пользовалась услугами местного оркестра, для чего возила с собой все необходимые партитуры. И куда бы она не приехала, после концерта ее приглашал контрабасист на шашлык и пиво, а потом проводил с ней ночь в гостинице. Такое совпадение ее крайне удивляло, и в одном городе, наутро после бурной ночи она рассказала про эту аномалию очередному контрабасисту. Тот достал свою партитуру и показал надпись на второй странице: "Певица любит шашлык и пиво. Потом согласна на все".
|
|
Сын играет на синтезаторе, а вместо нотной тетради у него на пюпитре стоит планшет с загруженной страничкой партитуры. В комнату заходит муж и пафосно восклицает:
— Здравствуй, будущее! Одно электронное устройство воспроизводит записанный в нем алгоритм на другом электронном устройстве, используя для этого мясной мешок.
|
|
Сын играет на синтезаторе, а вместо нотной тетради у него на пюпитре стоит планшет с загруженной страничкой партитуры. В комнату заходит муж и пафосно восклицает: - Здравствуй, будущее! Одно электронное устройство воспроизводит записанный в нем алгоритм на другом электронном устройстве, используя для этого мясной мешок.
|
|
Сын играет на синтезаторе, а вместо нотной тетради у него на пюпитре стоит планшет с загруженной страничкой партитуры. В комнату заходит муж и пафосно восклицает: Здравствуй, будущее! Одно электронное устройство воспроизводит записанный в нем алгоритм на другом электронном устройстве, используя для этого мясной мешок.
|
|
Среди студентов Российской Академии Музыки им.Гнесиных (как и у любых других студентов) есть обычай списывать на экзаменах у преподавателей. Также есть такая есть форма приема зачёта, называемая "музыкальный диктант". Это когда преподаватель играет мелодию, а студенты записывают её нотами "на слух".
Подготовка к зачёту заключается в следующем. Перед экзаменом приходят студенты и разворачивают пианино клавиатурой к классу (преподаватель, сидя за пианино, не видит класс, что не может не радовать). Придвигают парты так, что первый ряд находится в полуметре от партитуры (ближе не получается - мешает ступенька "а-ля сцена", на которой стоит пианино). Требования преподавателя вернуть всё на место игнорируются под предлогом "у нас же завтра экзамен по фортепиано, нам руки напрягать нельзя!".
Единственное неудобство, партитуру хорошо видно только первым трём рядам. Но и это, как оказалось, излечимо.:)
Сидим, только начали писать, как заходит Вовец. Оглядывает класс - в первых рядах по три человека на парте. Ловить нечего. Идёт в последние ряды. Сидим, пишем. Преподаватель (бабушка-душка, широчайшей души и юмора человек), видимо, решила обернуться. Долго смотрела в класс и затем говорит:
- Владимир, я, конечно, хорошо понимаю, что вам сегодня не повезло с географическим положением, но не могли бы вы все же убрать со стола бинокль?
|
|
Всё чаще приходится пересказывать истории друзей без их разрешения, потому что спрашивать уже не у кого.
Недавно ушла из жизни потрясающая Алла Дехтяр. Хозяйка литературного салона, на котором 25 лет держалась культурная жизнь русского Чикаго. Обычно в Америку приезжают полузабытые на родине певцы и артисты с единственной целью – по-легкому срубить деньжат на своей увядающей популярности. Алла приглашала совсем другой контингент: поэтов, писателей, литературоведов, режиссеров, классических музыкантов. Приезжали они не ради денег – сборы едва покрывали дорогу – а из уважения к хозяйке.
Сама Алла по образованности и интеллигентности могла бы дать форы своим гостям. При этом она совершенно не выглядела утонченной барышней. Крупная, уверенная в себе женщина с командным голосом и таким лексиконом, что иной боцман покраснел бы. До эмиграции она была директором музыкального училища в Питере. Рассказывала, как пришла туда работать – здание на ремонте, работа стоит: прораб решил, что с музыкантами можно не церемониться. Алла ему доходчиво объяснила в доступных его уму выражениях, кто он есть и каким противоестественным видам уестествления будет подвергнут, если не сдаст объект в лучшем виде к 1 сентября. Сдал даже раньше
Однажды, когда Алла уже жила в Чикаго, она с дочерьми возвращалась с фермы в Мичигане. В Америке за правильной вишней, которая годится на варенье, надо ехать на ферму, потому что то, что продается под названием cherry в магазинах, годится только на несварение желудка. На шоссе стояла многочасовая пробка: половина Чикаго выезжает на выходные в Мичиган, а в тот день случился то ли ремонт дороги, то ли авария.
Не выдержав, Алла свернула с шоссе, чтобы пробираться в город местными дорогами, и через несколько поворотов заблудилась. Это было самое начало 2000-х, GPS-навигатора у нее еще не было. Причем заблудилась она не где-нибудь, а в городе Гэри.
Чтоб вы понимали. Гэри, штат Индиана – это то самое место, которым вас всю жизнь пугали журналисты-международники. По сравнению с ним Детройт – это практически Ницца, а Гарлем – Куршевель. Нога белого человека не ступала там с 1970 года, когда закрылся сталелитейный завод. Сейчас стало поспокойнее, а тогда... тогда ехать через Гэри было безопасно. Но именно ехать. Остановка равнялась партии в русскую рулетку.
Алла попыталась уехать лишь бы куда, но заколдованный город не желал ее отпускать. Прямые вроде бы улицы внезапно поворачивали вспять или заканчивались тупиками. День клонился к закату, стрелка бензобака клонилась к нулю. Деваться некуда, рано или поздно придется остановиться и спросить дорогу.
Вот только у кого? Неужели у тех тёмных личностей на заправке? Или у той компании подростков в спущенных штанах? У Аллы не было даже самого завалящего пистолета, зато на заднем сиденьи листали книжки две дочурки нимфеточного возраста. Самоё себя ей было не очень жалко: сама напросилась, нечего было сворачивать где попало, но девочки ни в чем не виноваты.
Алла кружила по частному сектору в поисках кого-то не очень опасного, но не попадался вообще никто. И тут младшая, Сонька, крикнула с заднего сиденья:
– Мама, смотри, радуга!
Это было спасение. В мире апокалипсиса радуг не бывает. В небе не было ни облачка, радугу создавала струя воды из шланга. Кто-то поливал газон. А человек, поливающий траву, не может быть насильником и убийцей. Даже если он черный и живет в Гэри, Индиана. Нет, даже не так. Где-то еще траву мог бы поливать кто угодно. Но человек, поливающий газон в Гэри, бросает вызов окружающему кошмару.
Траву поливал высокий старик, похожий на Моргана Фримена. Увидев Аллу, он мгновенно всё понял и, не дав ей открыть рот, продиктовал громко и медленно, как умственно отсталой:
– Едешь по этой улице три квартала (он показал три пальца). Поворачиваешь направо. Через четыре светофора налево. Прямо до моста, под мостом направо. Еще два светофора, налево. Там увидишь указатель на Чикаго.
– Спасибо, дедушка! Вишни хотите?
– Какая вишня? Проваливай поскорей, пока мои сынки где-то шляются.
Алла начала закрывать окно, но старик поманил ее пальцем:
– Стой!
– Что, дедушка?
– Повтори!
Алла рассказывала мне это по дороге на какую-то выставку в Милуоках. Мы не особо тесно дружили, та поездка в Милуоки была почти единственным случаем, когда нам удалось пообщаться не формально-приветливо в толпе народа и не на бегу, а по-человечески, не спеша и откровенно. Я был за рулем, и в этом месте рассказа Алла так эмоционально схватила меня за руку, что мы чуть не улетели в кювет.
– Представляешь, это он мне – повтори! Мне, которая партитуры Баха и Скрябина запоминает с одного раза! Как будто я четыре поворота не запомню. Я его чуть матом не послала. Поехала поскорее, доезжаю до моста – и не помню, направо или налево. Ступор на нервной почве. Хоть возвращайся. Хорошо, что Соня запомнила весь маршрут и подсказала: направо. Уникальный ребенок всё-таки.
То, что Соня уникальный ребенок, могу подтвердить со всей ответственностью. Сейчас-то она давно взрослая, MBA и мама чудесной дочурки. А когда-то поражала воображение тем, что, родившись в Америке, без акцента говорила и без ошибок писала на русском и знала наизусть множество русских романсов – не припев и полкуплета, как мы, а от начала до конца. Это, конечно, заслуга Аллы.
Вот такая незамысловатая история, никак Аллу не характеризующая, но захотелось рассказать. Другие вспомнят более ценное. Я в последнее время, в силу возраста, то и дело задумываюсь: а что останется после нас, кто нас будет помнить и почему? Алла в этом плане образец, ее будут помнить очень многие и очень долго.
|
|
