Шутки про ваше - Свежие анекдоты |
Директор фирмы приглашает к себе одного из служащих.
- Я слышал, - говорит он, - что вы постоянно молитесь богу о
повышении зарплаты. Это правда?
- Правда, господин директор.
- В таком случае я должен вам сказать, что ваше желание
никогда не сбудется.
- Почему же, господин директор?
- Потому что я не люблю, когда мои служащие обращаются в
вышестоящую инстанцию через мою голову.
|
Хозяин фирмы вызвал к себе в кабинет служащего.
- Мистер Рипли, - сказал он, - у меня для вас две новости.
Первая - я увеличиваю ваше жалованье в два раза.
- Не знаю, как отблагодарить вас, мистер Джексон...
- Вторая новость - я вас немедленно увольняю. Теперь будете
знать, бездельник, какое хорошее место вы потеряли!
|
|
Однажды король Англии, гуляя по заснеженному двору своего
замка, увидел на снегу надпись, сделанную мочой: "Король -
дурак". Разъяренный король приказывает сделать срочный анализ
снега и выяснить, кто дерзнул написать такое.
Через час ему доложили, что преступление совершил герцог
Нотердамский.
- Герцога повесить! - приказал король. И добавил, немного
подумав: - Королеву тоже.
- Ваше Величество! При чем тут королева?
- Я узнал ее почерк.
|
|
В Швейцарии проходит конкурс на самую красивую лошадь. Побеждает
лошадь англичанина. Владелец лошади должен верхом на ней
получить приз из рук короля. И вот, когда он подъезжает к
трибуне, лошадь на всю площадь издает непристойный звук. Толпа
замерла, англичанин покраснел до корней волос и срывающимся
голосом произнес:
- Прошу прощения, Ваше Величество!
- Вы знаете, - отвечает король, - если бы вы не извинились, я бы
подумал, что это сделала ваша лошадь.
|
|
В субботний полдень ученик медленно протягивает отцу свой
школьный дневник. Какой ужас: двойка по алгебре, единица по
французскому, тройка по физике и т.д.
Отец снимает ремень, укладывает отпрыска на колени и как
следует ему всыпает. После этого вся семья усаживается в машину
и отправляется за город.
Нервничая, отец излишне нажимает на акселератор, превышая
скорость. Полицейский тут как тут, указывает ему на обочину
дороги и начинает читать нотацию. Потом шарит по карманам в
поисках ручки, чтобы выписать штраф, но не находит ее.
- Ваше счастье, - говорит он нарушителю. - Если бы я нашел чем
писать - тут же вас оштрафовал.
В это время с заднего сиденья привстает наказанный лодырь.
- Вот тебе, папа, - говорит он, - хорошая ручка - подарок к
твоему завтрашнему дню рождения...
|
|
В поезде посол и епископ поспорили, у кого из них более высокий
ранг.
- Меня титулуют "Ваше преосвященство", - доказывал епископ.
- А меня называют "Ваше превосходительство", - парировал посол.
Сидевший с ними в одной купе коммивояжер сказал:
- Из нас троих самый высокий ранг у меня. Когда я прихожу к
покупателю, он встречает меня словами: "Боже мой! Опять вы!"
|
|
Бродяга постучался в дверь и, когда она открылась, спросил у
хозяйки:
- Прошу прощения, мадам, но не смогли бы вы пришить мне пуговицу
к пальто?
- Конечно, почему же нет? - ответила добрая женщина. - Заходи.
Бродяга зашел в дом и подал хозяйке пуговицу.
- Очень хорошо, - ответила она, - а где же пальто?
- О, мадам, у меня нет больше ничего, кроме пуговицы, и я думал,
может быть, вы пришьете к ней какое-нибудь ваше пальто...
|
|
Врач, осмотрев больного священника:
- Не вешайте носа, Ваше преподобие, скоро мы Вас поставим на
колени.
|
|
Очень жаркий день. Сержант, обучавший солдат штыковому бою,
старался поднять боевой дух у взмокших от пота подчиненных, чтобы
они энергичнее кололи набитые чучела.
- Представьте, что эти чучела - ваши враги, - говорит сержант. -
Они сожгли ваши дома и убили ваших родителей. Они увели ваших
сестер, забрали ваши деньги и выпили ваше пиво.
Сержант отступил в сторону, и шеренга солдат бросилась вперед на
ряд чучел с удвоенной энергией. Один из бойцов, оскалив зубы и
выпучив глаза, остановился около сержанта и спросил:
- Сержант, покажите, кто из них выпил мое пиво?
|
|
Генерал с денщиком на пляже - сидит, отдыхает. Вдруг замечает
вдали фигуру с длинными волосами - посылает денщика:
- Иван, сходи-ка, спроси у них, свободны ли они вечером, какое
вино любят, ну и насчет всего прочего.
Иван идет, разговаривает с фигурой, возвращается:
- Ваше благородие, стало быть вечером оне свободны, вино лупят
всякое, а вот насчет всего прочего - не могут-с, оне - поп-с...
|
|
Ржевский красит лошадь в фиолетовый цвет.
Денщик смотрит и говорит:
- А чего это вы, Барин, лошадь красите?
- А вот видишь в том окне дама сидит?
- Да-с ваше благородие!
- Вот я поеду на лошади, она посмотрит и спросит:
"Поручик, а что это у вас лошадь фиолетовая?" А я
ей в ответ: "Да что лошадь! Пойдемте лучше поебемся!"
Так вот и познакомлюсь...
Выезжает поручик на фиолетовой лошади, дама смотрит, лениво
зевает и говорит:
- Поручик, пойдемте поебемся!
- Да что поебемся! Вы посмотрите какая у меня лошадь фиолетовая!
|
|
Едет царь Алехандр в карете по Петербургу. Вдруг на мостовую
выбегает революционер и кидает в карету бомбу. Из толпы выскакивает
молодой офицер хватает бомбу и кидает в революционера. Того на
куски.
Царь выходит из карети и спрашивает: "Ваше имя, поручик ?"
поручик Ржевский: Ржевский, Ваше Велитчество.
Алехандр: Просите, поручик, я все для вас сделаю.
|
|
Известная благотворительница Татьяна Борисовна Потемкина
была слишком доступна всем искательствам меньшей братии, да и
средней, особенно из духовного звания. Она никому не отказывала в
своем посредничестве и ходатайстве; неутомимо без оглядки и смело
обращалась она ко всем предержащим властям и щедро передавала им
памятные и докладные записки. Несколько подобных записок вручила
она и митрополиту Московскому Филарету. Однажды была она у него в
гостях. В разговоре, между прочим, он сказал ей:
- А вы, матушка Татьяна Борисовна, не извольте беспокоиться о
просьбах, что мне дали: они все порешены.
- Не знаю, как и благодарить ваше высокопреосвященство за
милостивое внимание ваше ко мне.
- Благодарить нечего,- продолжал он,- всем отказано.
|
|
Платон очень недолюбливал графа Шереметева, однако посещал
иногда его великолепные обеды и праздники. Раз, когда Платон обедал у
Шереметева, подали огромную рыбу.
- Какая это рыба? - спросил граф дворецкого.
- Лосось, ваше сиятельство.
- Надобно говорить лососина,- заметил Шереметьев и, обращаясь
к митрополиту, сказал: - Ваше высокопреосвященство, вы человек
ученый, объясните нам, какая разница между лосось и лососина?
- Такая же точно, ваше сиятельство,- отвечал Платон,- как между
дурак и дурачина.
|
|
- Как это тебе никогда не вздумалось жениться? - спрашивал
посланника Шредера император Николай в один из проездов своих через
Дрезден.
- А потому,- отвечал он,- что я никогда не мог бы дозволить себе
ослушаться вашего величества.
- Как же так?
- Ваше величество строго запрещаете азартные игры, а из всех
азартных игр женитьба самая азартная.
|
|
В начале 1809 года, в пребывание здесь прусского короля и
королевы, все знатнейшие государственные и придворные особы давали
великолепные балы в честь великолепных гостей. А. Л. Нарышкин
сказал притом о своем бале: "Я сделал то, что было моим долгом, но я
и сделал это в долг".
- Он живет открыто,- отозвался император об одном придворном,
который давал балы чуть ли не каждый день.
- Точно так, ваше величество,- возразил Нарышкин,- у него два
дома в Москве без крыш.
|
|
В морском ведомстве производство в чины шло в прежнее время
так медленно, что генеральского чина достигали только люди пожилые,
а полного генерала - весьма престарелые. Этими стариками наполнены
были адмиралтейств-совет и генерал-аудиториат морского
министерства, в память прежних заслуг. Естественно, что иногда в
короткое время умирали, один за другим, несколько престарелых
адмиралов; при одной из таких смертностей император Николай
Павлович спросил Меншикова:
- Отчего у тебя часто умирают члены адмиралтейств-совета?
- Кто же умер? - спросил в свою очередь Меншиков.
- Да вот такой-то, такой-тоЄ- сказал государь, насчитав три или
четыре адмирала.
- О, ваше величество,- отвечал князь,- они уже давно умерли, а в
это время их только хоронили!
|
|
Административная машина того времени была так отлично
налажена, что управляющему краем было чрезвычайно легко. Петербург
поважнее Казани, да и то в старые годы градоправители его не находили
никаких затруднений в исполнении своих многосложных обязанностей.
- Это кто ко мне пишет? - спросит, бывало, петербургский
губернатор Эссен, когда правитель канцелярии подаст ему бумагу.
- Это вы пишете.
- А, это я пишу. О чем?
Узнав, о чем он пишет, государственный муж подписывает бумагу.
Бывали администраторы более беспокойные, как, например,
эриванский губернатор князь Андроников. Этот все сомневался, не
обманывает ли его правитель канцелярии, и придумал способ,
посредством которого удостоверялся, что его не обманывают.
- Скажи правду, это верно? - спрашивал он правителя канцелярии,
подносившего ему бумаги к подписанию.
- Верно, ваше превосходительство.
- Взгляни на образ, побожись!
Тот взглянет на образ, побожится; князь Андроников
перекрестится и подпишет.
|
|
Он же, А. М. Пушкин, рассказывал, что у какой-то
провинциальной барыни убежала крепостная девушка. Спустя несколько
лет барыня проезжает чрез какой-то уездный город и отправляется в
церковь к обедне. По окончании службы дьячок подносит ей просвиру.
Барыня вглядывается в него и вдруг вскрикивает: "Ах, каналья,
Палашка, да это ты?" Дьячок в ноги: "Не погубите, матушка! Вот уже
четыре года, что служу здесь церковником. Буду за ваше здравие вечно
Бога молить".
|
|
Граф Платов любил пить с Блюхером. Шампанского Платов не
любил, но был пристрастен к цимлянскому, которого имел порядочный
запас. Бывало, сидят да молчат, да и налижутся. Блюхер в беспамятстве
спустится пол стол, а адъютанты его поднимут и отнесут в экипаж.
Платов, оставшись один, всегда жалел о нем:
- Люблю Блюхера, славный, приятный человек, одно в нем плохо:
не выдерживает.
- Но, ваше сиятельство,- заметил однажды Николай Федорович
Смирной, его адъютант или переводчик,- Блюхер не знает по-русски, в
вы по-немецки; вы друг друга не понимаете, как же вы находите
удовольствие в знакомстве с ним?
- Э! Как будто надо разговоры; я и без разговоров знаю его душу;
он потому и приятен, что сердечный человек.
|
|
Александр Булгаков рассказывал, что в молодости, когда он
служил в Неаполе, один англичанин спросил его: "Есть ли глупые люди
в России?" Несколько озадаченный таким вопросом, он отвечал:
"Вероятно, есть и не менее, полагаю, нежели в Англии".- "Не в том
дело,- возразил англичанин.- Вы меня, кажется, не поняли; а мне
хотелось узнать, почему правительство ваше употребляет на службу
чужеземных глупцов, когда имеет своих?"
Вопрос, во всяком случае, не лестный для того, кто занимал
посланническое место в Неаполе.
|
|
- Г. комендант! - сказал Александр I в сердцах Башуцкому.- Какой
это у вас порядок! Можно ли себе представить! Где монумент Петру
Великому?..
- На Сенатской площади.
- Был, да сплыл. Сегодня ночью украли. Поезжайте разыщите!
Башуцкий, бледный, уехал. Возвращается веселый, довольный;
чуть в двери, кричит:
- Успокойтесь, ваше величество. Монумент целехонек, на месте
стоит! А чтобы чего в самом деле не случилось, я приказал к нему
поставить часового.
Все захохотали.
- 1 апреля, любезнейший, 1 апреля,- сказал государь и отправился
к разводу.
На следующий год ночью Башуцкий будит государя:
- Пожар!
Александр встает, одевается, выходит, спрашивая:
- А где пожар?
- 1 апреля, ваше величество, 1 апреля.
- Дурак, любезнейший, и это уже не 1 апреля, а сущая правда.
|
|
В каком-то губернском городе дворянство представлялось
императору Александру в одно из многочисленных путешествий его по
России. Не расслышав порядочно имени одного из представлявшихся
дворян, обратился он к нему.
- Позвольте спросить, ваша фамилия?
- Осталась в деревне, ваше величество,- отвечает он,- но, если
прикажете, сейчас пошлю за нею.
|
|
По какому-то ведомству высшее начальство представляло
несколько раз одного из своих чиновников то к повышению чинов, то к
денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр I
вымарывал его из списка. Чиновник не занимал особенно значительного
места, и ни по каким данным он не мог быть особенно известен
государю. Удивленный начальник не мог решить свое недоумение и
наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к
этому чиновнику. "Он пьяница",- отвечал государь. "Помилуйте,
ваше величество, я вижу его ежедневно, а иногда и по несколько раз в
течение дня; смею удостоверить, что он совершенно трезвого и
добронравного поведения и очень усерден к службе; позвольте спросить,
что могло дать вам о нем такое неблагоприятное и, смею сказать,
несправедливое понятие".- "А вот что,- сказал государь.- Одним
летом, в прогулках своих я почти всякий день проходил мимо дома, в
котором у открытого окошка был в клетке попугай. Он беспрестанно
кричал: "Пришел Гаврюшкин - подайте водки".
Разумеется, государь кончил тем, что дал более веры начальнику,
чем попугаю, и что опала с несчастного чиновника была снята..
|
|
Император Александр увидел, что на померанцевом дереве один
уже остался плод, и хотел его сберечь и приказал поставить часового;
померанец давно сгнил, и дерево поставили в оранжерею, а часового
продолжали ставить у пустой беседки. Император проходил мимо и
спросил часового, зачем он стоит.
- У померанца, ваше величество.
- У какого померанца?
- Не могу знать, ваше величество.
|
|
Отец декабриста, Иван Борисович Пестель, сибирский генерал-
губернатор, безвыездно жил в Петербурге, управляя отсюда сибирским
краем. Это обстоятельство служило постоянным поводом для насмешек
современников. Однажды Александр I, стоя у окна Зимнего дворца с
Пестелем и Ростопчиным, спросил:
- Что это там на церкви, на кресте черное?
- Я не могу разглядеть, ваше величество,- ответил Ростопчин,- это
надобно спросить у Ивана Борисовича, у него чудесные глаза: он видит
отсюда, что делается в Сибири.
|
|
Известно, что в старые годы, в конце прошлого столетия,
гостеприимство наших бар доходило до баснословных пределов.
Ежедневный открытый стол на 30, на 50 человек было дело
обыкновенное. Садились за этот стол кто хотел: не только родные и
близкие знакомые, но и малознакомые, а иногда и вовсе не знакомые
хозяину. Таковыми столами были преимущественно в Петербурге столы
графа Шереметева и графа Разумовского. Крылов рассказывал, что к
одному из них повадился постоянно ходить один скромный искатель
обедов и чуть ли не из сочинителей. Разумеется, он садился в конце
стола, и также, разумеется, слуги обходили блюдами его как можно
чаще. Однажды понесчастливилось ему пуще обыкновенного: он почти
голодный встал из-за стола. В этот день именно так случилось, что
хозяин после обеда, проходя мимо него, в первый раз заговорил с ним и
спросил: "Доволен ли ты?" - "Доволен, ваше сиятельство,- отвечал он
с низким поклоном,- все было мне видно".
|
|
Изгоняя роскошь и желая приучить подданных своих к
умеренности, император Павел назначил число кушаньев по сословиям,
а у служащих - по чинам. Майору определено было иметь за столом три
кушанья. Яков Петрович Кульнев, впоследствии генерал и славный
партизан, служил тогда майором в Сумском гусарском полку и не имел
почти никакого состояния. Павел, у видя его где-то, спросил:
- Господин майор, сколько у вас за обедом подают кушаньев?
- Три, ваше императорское величество.
- А позвольте узнать, господин майор, какие?
- Курица плашмя, курица ребром и курица боком,- отвечал
Кульнев.
Император расхохотался.
|
|
Между прочими выдумками он, Цицианов, рассказывал, что за
ним бежала бешеная собака и слегка укусила его в икру. На другой день
камердинер прибегает и говорит:
- Ваше сиятельство, извольте выйти в уборную и посмотрите, что
там творится.
- Вообразите, мои фраки сбесились и скачут.
Когда воздвигали Александровскую колонну, Цицианов сказал:
"Какую глупую статую поставили - ангела с крыльями; надобно
представить Александра в полной форме и держит Наполеошку за
волосы, а он только ножками дрыгает". Громкий смех последовал за
этой тирадой.
|
|
Случилось, что в одном обществе какой-то помещик, слывший
большим хозяином, рассказывал об огромном доходе, получаемом им от
пчеловодства, так что доход этот превышал оброк, платимый ему всеми
крестьянами, коих было с лишком сто в той деревне.
- Очень вам верю,- возразил Цицианов,- но смею вас уверить, что
такого пчеловодства, как у нас в Грузии, нет нигде в мире.
- Почему так, ваше сиятельство?
- А вот почему,- отвечал Цицианов,- да и быть не может иначе: у
нас цветы, заключающие в себе медовые соки, растут, как здесь крапива,
да к тому же пчелы у нас величиною почти с воробья; замечательно, что
когда они летают по воздуху, то не жужжат, а поют, как птицы.
- Какие же у вас ульи, ваше сиятельство? - спросил удивленный
пчеловод.
- Ульи? Да ульи,- отвечал Цицианов,- такие же, как везде.
- Как же могут столь огромные пчелы влетать в обыкновенные
ульи?
Тут Цицианов догадался, что, басенку свою пересоля, он
приготовил себе сам ловушку, из которой выпутаться ему трудно.
Однако же он нимало не задумался.
- Здесь об нашем крае,- продолжал Цицианов,- не имеют никакого
понятияЄ Вы думаете, что везде так, как в России? Нет, батюшка! У нас в
Грузии отговорок нет, ХОТЬ ТРЕСНИ, ДА ПОЛЕЗАЙ!
|
|
По вступлении на престол императора Павла состоялось
высочайшее повеление, чтобы президенты всех присутственных мест
непременно заседали там, где числятся по службе.
Нарышкин, уже несколько лет носивший звание
обершталмейстера, должен был явиться в придворную конюшенную
контору, которую до того времени не посетил ни разу.
- Где мое место? - спросил он чиновников.
- Здесь, ваше превосходительство,- отвечали они с низкими
поклонами, указывая на огромные готические кресла.
- Но к этим креслам нельзя подойти, они покрыты пылью,-
заметил Нарышкин.
- Уже несколько лет,- продолжали чиновники,- как никто в них не
сидел, кроме кота, который всегда тут покоится.
- Так мне нечего здесь делать,- сказал Нарышкин,- мое место
занято.
С этими словами он вышел и более уже не показывался в контору.
|
|
Зимою Павел выехал из дворца на санках прокатиться. Дорогой он
заметил офицера, который был столько навеселе, что шел, покачиваясь.
Император велел своему кучеру остановиться и подозвал к себе офицера.
- Вы, господин офицер, пьяны,- грозно сказал государь,-
становитесь на запятки моих саней.
Офицер едет на запятках за царем ни жив ни мертв. От страха у
него и хмель пропал. Едут они. Завидя в стороне нищего,
протягивающего к прохожим руку, офицер вдруг закричал государеву
кучеру:
- Остановись!
Павел, с удивлением, оглянулся назад. Кучер остановил лошадь.
Офицер встал с запяток, подошел к нищему, полез в свой карман и,
вынув какую-то монету, подал милостыню. Потом он возвратился и
встал опять на запятки за государем.
Это понравилось Павлу.
- Господин офицер,- спросил он,- какой ваш чин?
- Штабс-капитан, государь.
- Неправда, сударь, капитан.
- Капитан, ваше величество,- отвечает офицер.
Поворотив на другую улицу, император опять спрашивает:
- Господин офицер, какой ваш чин?
- Капитан, ваше величество.
- А нет, неправда, майор.
- Майор, ваше величество.
На возвратном пути Павел опять спрашивает:
- Господин офицер, какой у вас чин?
- Майор, государь,- было ответом.
- А вот неправда, сударь, подполковник.
- Подполковник, ваше величество.
Наконец они подъехали ко дворцу. Соскочив с запяток, офицер,
самым вежливым образом, говорит государю:
- Ваше величество, день такой прекрасный, не угодно ли будет
прокатиться еще несколько улиц?
- Что, господин подполковник? - сказал государь. Вы хотите быть
полковником? А вот нет же, больше не надуешь; довольно с вас и этого
чина.
Государь скрылся в дверях дворца, а спутник его остался
подполковником.
Известно, что у Павла не было шутки и все, сказанное им,
исполнялось в точности.
|
|
У Потемкина был племянник Давыдов, на которого Екатерина не
обращала никакого внимания. Потемкину это казалось обидным, и он
решил упрекнуть императрицу, сказав, что она ему не только никогда не
дает никаких поручений, но и не говорит с ним. Она отвечала, что
Давыдов так глуп, что, конечно, перепутает всякое поручение.
Вскоре после этого разговора императрица, проходя с
Потемкиным через комнату, где между прочим вертелся Давыдов,
обратилась к нему:
- Пойдите посмотрите, пожалуйста, что делает барометр.
Давыдов с поспешностью направился в комнату, где висел
барометр, и, возвратившись оттуда, доложил:
- Висит, ваше величество.
Императрица, улыбнувшись, сказала Потемкину:
- Вот видите, что я не ошибаюсь.
|
|
Для домашнего наказания в кабинете Шешковского находилось
кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло,
и как скоро тот усаживался, одна сторона, где ручка, по прикосновению
хозяина вдруг раздвигалась, соединялась с другой стороной кресел и
замыкала гостя так, что он не мог ни освободиться, ни предотвратить
того; что ему готовилось. Тогда, по знаку Шешковского, люк с креслами
опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались
наверху, а все прочее тело висело под полом. Там отнимали кресло,
обнажали наказываемые части и секли. Исполнители не видели, кого
наказывали. Потом гость приводим был в прежний порядок и с креслами
поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласкиЄ
Раз Шешковский сам попал в свою ловушку. Один молодой
человек, уже бывший у него в переделке, успел заметить и то, как
завертывается ручка кресла, и то, отчего люк опускается; этот молодой
человек провинился в другой раз и опять был приглашен к
Шешковскому. Хозяин по-прежнему долго выговаривал ему за
легкомысленный поступок и по-прежнему просил его садиться в кресло.
Молодой человек отшаркивался, говорил: "Помилуйте, ваше
превосходительство, я постою, я еще молод". Но Шешковский все
упрашивал и, окружив его руками, подвигал его ближе и ближе к
креслам и готов уже был посадить сверх воли. Молодой человек был
очень силен; мгновенно схватил он Шешковского, усадил его самого в
кресло, завернул отодвинутую ручку, топнул ногой иЄ кресло с хозяином
провалилось. Под полом началась работа! Шешковский кричал, но
молодой человек зажимал ему рот, и крики, всегда бывавшие при таких
случаях, не останавливали наказания. Когда порядочно высекли
Шешковского, молодой человек бросился из комнаты и убежал домой.
Как освободился Шешковский из засады, это осталось только ему
известно.
|
|
В 1789 и 1790 годах адмирал Чичагов одержал блистательные
победы над шведским флотом, которым командовал сначала герцог
Зюдерманландский, а потом сам шведский король Густав III. Старый
адмирал был осыпан милостями императрицыЄ При первом после того
приезде Чичагова в Петербург императрица приняла его милостиво и
изъявила желание, чтобы он рассказал ей о своих походах. Для этого она
пригласила его к себе на следующее утро. Государыню предупреждали,
что адмирал почти не бывал в хороших обществах, иногда употребляет
неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но
императрица осталась при своем желании. На другое утро явился
Чичагов. Государыня приняла его в своем кабинете и, посадив против
себя, вежливо сказала, что готова слушать. Старик началЄ Не привыкнув
говорить в присутствии императрицы, он робел, но чем дальше входил в
рассказ, тем больше оживлялся и наконец пришел в такую
восторженность, что кричал, махал руками и горячился, как бы при
разговоре с равным себе. Описав решительную битву и дойдя до того,
когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал все
забыл, ругал трусов-шведов, причем употреблял такие слова, которые
можно слышать только в толпе черного народа. "Я ихЄ я ихЄ" -
кричал адмирал. Вдруг старик опомнился, в ужасе вскочил с кресел,
повалился перед императрицейЄ
- Виноват, матушка, ваше императорское величествоЄ
- Ничего,- кротко сказал императрица, не давая заметить, что
поняла непристойные выражения,- ничего, Василий Яковлевич,
продолжайте, я ваших морских терминов не разумею.
|
|
На звон колокольчика Екатерины никто не явился из ее прислуги.
Она идет из кабинета в уборную и далее и, наконец, в одной из задних
комнат видит, что истопник усердно увязывает толстый узел. Увидев
императрицу, он оробел и упал перед ней на колени.
- Что такое? - спросила она.
- Простите меня, ваше величество;
- Да что же такое ты сделал?
- Да вот, матушка-государыня: чемодан-то набил всяким добром
из дворца вашего величества. Тут есть и жаркое и пирожное, несколько
бутылок пивца и несколько фунтиков конфет для моих ребятишек. Я
отдежурил мою неделю и теперь отправляюсь домой.
- Да где же ты хочешь выйти?
- Да вот здесь, по этой лестнице.
- Нет, здесь не ходи, тут встретит тебя обер-гофмаршал, и я боюсь,
что детям твоим ничего не достанется. Возьми-ка свой узел и иди за
мною.
Она вывела его через залы на другую лестницу и сама отворила
дверь:
- Ну, теперь с Богом!
|
|
