мешает плохой → Результатов: 2


1.

Соперница Софи Лорен
(Миннеаполис – Чикаго – Бостон – Нью-Йорк, 1990-е годы)

Недавно мы с женой решили объехать с визитом наших детей. Принимали они нас очень радушно, совсем не обижаясь на то, что мы останавливались в гостинице, а у них появлялись, только когда надо было нянчить внуков. Так мы посетили Чикаго, Бостон и Нью-Йорк. Мы осматривали достопримечательности, ходили в музеи и ездили на экскурсии, а в Бостоне даже посмотрели фильм о нашем родном Миннеаполисе. Кино называлось «Старые зануды» и, глядя на экран, я скучал так, как будто не выезжал из дому. Продолжалось это до тех пор, пока на экране не появилась Софи Лорен. С этого момента сразу же всё переменилось.

Я был влюблён в неё с пятнадцати лет, когда впервые посмотрел «Брак по-итальянски». Поражённый её красотой я полтора часа пускал слюни, а потом старался ходить на все фильмы с её участием. Хрущёвская оттепель к тому времени уже прошла, но брежневское похолодание ещё не наступило и в Москве каждое лето проводились международные кинофестивали. Это была единственная возможность увидеть хорошие фильмы до того, как на них наложила лапу советская цензура. Обычно шоу состояло из двух картин, и показывали их с небольшим перерывом, превращая просмотр в спектакль с антрактом. За билетами всегда стояла огромная очередь, и в тот день я встретил в ней сокурсника, которого не видел с момента окончания университета. Мы обрадовались друг другу и начали вспоминать общих друзей, а после сеанса он пригласил меня на свой день рождения. У него мы стали обсуждать последние новости фестиваля. Все считали Софи Лорен одной из самых ярких звёзд, и я радовался этому как будто сам помог ей добиться известности. Наверно, я говорил о ней с придыханием, потому что одна из девушек заметила, что эта звезда годится мне в матери и у меня, наверно, Эдипов комплекс.
–Софи-Лореновский, – поправил я.
–Это ещё хуже, потому что царь Эдип всё-таки добился взаимности, а тебе это не грозит.
Её замечание сильно меня задело, и я внимательно посмотрел на насмешницу. Она оказалась изящной, невысокой, почти миниатюрной особой, совершенно не в моём вкусе и я сразу понял, почему она так болезненно реагировала на общее восхищение итальянской актрисой.
Когда разговор о фестивале закончился, эта девушка заметила, что в Москве проходит ещё одно культурное событие – выставка фламандских живописцев.
–Отличные художники, – тут же сказал я, – у них там всё в изобилии. Столы ломятся от еды, а женщины такие, что смотреть любо-дорого, – и я жестами показал, что именно в жительницах Фламандии времён Рубенса мне было особенно любо и очень дорого. Мне казалось, что это должно было обидеть язвительную незнакомку. Во всяком случае, моя реплика была явным камешком в её огород. Она поняла это и ответила:
–Для своего времени художники действительно очень хорошие.
–Почему же только для своего. Они хороши для всех времён, одна «Даная» Рубенса чего стоит. Конечно, это не Софи Лорен, но фигура у неё очень привлекательна, – и я вновь изобразил, какие именно части её фигуры меня привлекали больше всего. В молодости мне вообще нравились женщины с крупными формами.
–Всё это, – сказала девушка, ехидно пародируя мои жесты, – было хорошо во времена Рубенса, но с тех пор прошло четыреста лет и понятие о женской красоте сильно изменилось. Свисающие окорока, будь они на праздничном столе или на человеческом теле, уже не считаются признаком красоты. Теперь они являются признаком плохого вкуса.
–Значит, у половины мужчин плохой вкус, а другой половины очень плохой, – возразил я.
–Вполне возможно, ведь хороший вкус это талант, он встречается редко и только у подготовленных людей, а рядовой обыватель, – тут она многозначительно посмотрела на меня, – например, какой-нибудь Ваня Дровосеков, прежде чем судить об искусстве должен получить элементарное художественное образование.
–Если мне нравится Рубенс, то хороший вкус у меня всё-таки присутствует, и зовут меня, между прочим, не Ваня Дровосеков, а Петя Веников и, кстати, я не рядовой обыватель, а обыватель-лейтенант.
–Ну что ж, лейтенант Петя, вынуждена тебя огорчить. По современным эстетическим понятиям красивой считается женщина изящная, а не такая, на которую тебе любо-дорого смотреть.
Я вдруг совсем некстати вспомнил, что накануне на одном из сеансов кинофестиваля встретил свою подругу, которая полностью отвечала моим взглядам на женскую красоту, но пришла туда с каким-то неприятным типом, который на вид был явно сильнее меня. Это воспоминание сразу же испортило мне настроение и, уже не сдерживаясь, я продолжал:
–Моя эстетическая оценка оправдана рационализмом и практичностью, я люблю женщин с большой грудью и здоровой задницей не только потому, что это красиво, но и потому что такой женщине легче рожать, а родив, есть чем кормить. А любое живое существо первым делом заботится о потомстве. Это закон природы.
–Рожать может, кто угодно и в любых количествах, – возразила она, – а женщины со скромными физическими данными делают это легче крупногабаритных, которым лишний вес только мешает.
Я стал спорить, приводя исторические примеры и цитируя классиков. При этом большинство высказываний я придумывал сам, а озвучивал их так, что меня хорошо слышали в соседней квартире. Тогда самым убедительным аргументом я считал громкий голос. Моя оппонентка и не пыталась меня перекричать, но когда хотела высказаться, смотрела на меня так, что я поневоле замолкал. О чём бы в тот вечер не заходила речь, мы отстаивали противоположные точки зрения. Присутствующие забавлялись, слушая нашу перепалку, а я никак не мог остановиться. Я продолжал спорить, даже когда провожал свою новую знакомую домой. И только оказавшись в её квартире и почувствовав, что кроме нас там никого нет, я замолчал. Спор сразу потерял актуальность...
(Здесь в моём рассказе стоит многоточие, но если бы я писал изложение, а не сочинение, то должен был бы поставить семь многоточий... или восемь, точно не помню)
На следующее утро я сделал ей предложение.
Боясь показаться легкомысленной, она думала два дня, всё то время, пока её родители были на даче, а перед самым их приездом сказала:
–Я согласна, но знай, что это твоё последнее самостоятельное решение.
Спустя год, во время следующего кинофестиваля, оказавшись в той же компании на дне рождения того же приятеля, я под влиянием зелёного змия опять стал высказывать свои взгляды на женскую красоту, в результате чего следующую ночь провёл в целомудренном одиночестве. В то время это было для меня очень жестоким наказанием, и я решил впредь держать своё мнение при себе, тем более что оно уже не имело никакого прикладного значения.
Потом у нас родилось четверо детей, и настал длительный перерыв в моей интеллектуальной жизни, а когда мы решили эмигрировать, вообще всё пошло кувырком. Меня уволили с работы, и я вынужден был как слуга трёх господ работать истопником, дворником и сторожем. Разрешения на выезд мы ждали почти десять лет.

В Америке я попал в другой мир, в котором было очень мало из того, в чём я воспитывался, к чему привык и что любил. Я долго не мог приспособиться к окружающей действительности. Язык давался мне с трудом и, чтобы не чувствовать себя ущемлённым, я почти не ходил в кино. В этом новом мире мне было не до фильмов и не до посещения музеев. Незаметно я вступил в тот возраст, когда у многих мужчин открывается второе дыхание, но у меня из-за всех жизненных передряг чуть не закрылось первое. О своей юношеской любви к Софи Лорен я не забыл, но она отошла на второй план.
И вот теперь, после длительного перерыва, в фильме «Старые зануды» я опять увидел её. Было ей хорошо за шестьдесят, но я её сразу же узнал и также как раньше, глядя на экран, пускал сладостные слюни. А после фильма я вспомнил Московские кинофестивали и своих друзей, которые теперь были женаты по второму или даже по третьему разу и мне стало грустно. Наверно, это отразилось на моём лице, потому что жена, неправильно истолковав моё минорное настроение, сказала:
–Не расстраивайся, Софи Лорен и теперь прекрасно выглядит, хотя ей уже под семьдесят.
В голосе её впервые не было скрытой ревности, но зато явно чувствовалась насмешка. Я сделал вид, что ничего не заметил, но вновь, как и много лет назад, обиделся и за себя и за актрису.
Когда мы приехали в Сан-Франциско, наша дочь подарила нам билеты на выставку Рубенса. Я знал, что жена обязательно спросит, как мне понравились фламандцы, а поскольку теперь ночь, проведённая в целомудренном уединении, уже не была для меня таким страшным наказанием, я решил сказать правду. Кстати, это было моё самостоятельное решение.
На выставке я внимательно рассматривал картины, но ломящиеся от изобилия столы и разнеженные, перекормленные матроны уже не производили на меня такого впечатления как в молодости, а когда мы вышли, жена действительно спросила:
–Ну как?
–Очень понравилось, – ответил я и неожиданно для самого себя добавил, – но «Данае» не мешало бы похудеть.
–Значит, я всё-таки воспитала у тебя хороший вкус, – удовлетворённо сказала жена и, помолчав, добавила, – Петя Веников.

2.

Don't give up.

Что я все о бандитах и жуликах-то? Пора рассказать и о порядочных людях. Врачах, например.
С Максом я познакомился в Крыму-куда сдернул сразу после дембеля. Ну почти сразу.
Сначала продал наворованное в Армаде вероятному противнику(писал уже об этом)- а потом уже поехал отдыхать от трудов праведных.
Вообще первую неделю не помню. Оно и понятно: дембель с деньгами в крымском пансионате, набитом под завязку скучающим бабьем-это просто гимн плодородию. Памятник приапизму. Совавшийся с цепи кобель рядом со мной был бы примером целомудрия. Днем я зычно созывал самок криком молодого аморала, вечерами на дискотеках куролесил на выгнутых пальцах, выплясывая с ножом в зубах замысловатый танец полового влечения, а ночами не спал вообще. То есть совсем.
Отсыпался поутру на пляже-по три часа в день. Я купался в лучах славы некрупного злодея с замашками нравственного дегенерата.
Администрация поначалу боролась с развратом, потом испуганно притихла перед масштабом чреслобесия, затем начала мной гордиться.
Сам слышал,как директор "Украины", пожилой мужичок, рассказывал обо мне смущенным курортникам:
-Не, ну этож я чего за 20 лет не повидал-но ТАКОГО! Я ночью иду-гляжу, он по балконам лезет с пятого этажа на третий. А сам на втором живет! То есть у него ночью-пересменка! Из одной койки вылез-в другую полез! Это ж не человек, это бордель-терьер какой то!
-Это когда это он меня засек-размышлял я-в 12? Или в 3? А может под утро?
Через неделю я начал хоть более-менее различать партнерш. А то до того как-то смазано все. Крыл площадями. Квадратно-гнездовым методом. Запомнилась только знатная доярка полной пастью золотых зубов. Ее челюсти в ночи так зажиточно мерцали... Я ее звал "пещерой Алладина".
На исходе первых десяти дней я более-менее успокоился и перешел на щадящий режим-курортить не более двух отдыхающих в день. А не то копыта отбросишь с такого отдыха. Приехал-то -двадцать раз выход на две делал, а после такого угара и пары раз подтянуться не смог.
Тут-то мы с Максом и познакомились. Максу тогда было уже под тридцатник, но мы сдружились. Опять же на блядском поприще. Так-то Макс смущался знакомиться, для меня же этого слова "смущение" просто не существовало. В нашей спарке ему доставались подруги мною сбитых баб-то есть он выполнял при мне, акуле разврата, функцию рыбы-прилипалы. Впрочем, довольно часто на его долю выпадали довольно сочные ломти.
Но я не об этом.
Как то Макс сдуру признался-что по профессии он врач. Ну как признался- ночью пьяный орал на пляже, перекрикивая шум прибоя "Балладой о гонорее"
"Сядьте дети в круг скорее,
Речь пойдет о гонорее.
Отчего бывает вдруг
Этот горестный недуг? "
Это было очень опрометчиво. К эскулапу тут же потянулись толпы страждущих всякой хуйней. Особенно донимали климактерические курортницы. Макс бегал от них неделю, потом сказался патологоанатомом-по моему совету.
И всех страждущих диагноза встречал сентенциями "Как помрете-приходите" и "Вскрытие покажет"
Под конец смены мы как-то разговорились.
-Слушай, дитя люберецких помоек, я никак в толк не возьму-это из тебя армия такую скотину сделала? Вроде из приличной семьи...
-Отчим-академик...
-Аналогично. Но я вот до тебя думал, что я циник, а тут...Зачем ты директору в пиджак гондоны и женские трусы подсунул? Его же жена из дому выгнала!
-А нехуй бодаться так истово с зовом природы. Пущай хлебнет нашей кобелиной участи. А то задолбал уже нотации читать. А теперь я ему всякий раз эдак, по-свойски подмигиваю и пальчиком грожу, мол -ишь, Семеныч, каков ты блудодей, оказывается! А туда же-нравоучать лез, козел похотливый! Святошу строил! Он теперь от меня шарахается. А то все писать грозился.
-Куда?
-То ли в институт, то ли в комсомол, не знаю. У него ж инстинкт: увидел безобразие-напиши. Сигнал, так сказать, подай. А здоровый коллектив вставит моральному разложенцу пистон. А теперь писать некуда-перестройка же, вот стукачи в растерянности.
-Вот ты скотина!
-Угу. Это врожденное. Семья тут ни при чем. Вот у тебя...
-У меня вся родня-уроды.
-?!
-Конченые.
-Поясни. Ты ж говорил-академики, профессура...
-Одно другому не мешает.
-Рассказывай.
-Изволь: Что бы ты понимал-у меня в роду все врачи. Папа академик, мама профессор, деды , бабки, дядья, племянники, пращуры и далекие предки-все без исключения. Мне кажется, мы от Асклепия род ведем. Поэтому я думал, что мне одна дорога.
Не ну а куда? Я с пеленок только разговоры о диагнозах и слышу. Я пизду-то первый раз в "Гинекологии" Штеккеля увидел. И тут...заканчиваю 10 класс. Прихожу домой-а там вся родня собралась. На консилиум. Начали издалека. Мол, как учеба?- Золотая медаль будет. Угу. А олимпиады? Три по химии-первое место по Москве.А поступать куда собрался?
Как куда? В Первый мед, разумеется. Ну тут вся эта шобла так головами многомудрыми неодобрительно закачала. Я напрягся. И не зря. Мы, говорят, Максим, против. Я опешил. Чего -это, мол, спрашиваю? А вот мы все подумали и решили, что из тебя хорошего врача не выйдет. Я затупил-почему ? Ну ты этого не поймешь, ты молодой, себя со стороны не видишь, а вот мы врачей нагляделись-в общем, не твое это. И способствовать твоему поступлению семья не будет. Я хмыкнул-мол, больно надо. Сам поступлю. Дверью хлопнул и ушел.
Ну и поступил.
Прихожу домой-на меня как на врага народа смотрят. Ну, раз так, раз мнение семьи для тебя ничего не значит, то езжай живи один. От бабки комната осталась в коммуналке-туда меня и сгрузили. И зарабатывай на жизнь сам. Мне, профессорскому сынку, поначалу туговато пришлось. От сытого-то корыта... Подрабатывал на Скорой. Спал урывками. Одно хорошо-преподы не лютовали. Они ж врачи. Передо мной девочка-зубрила отвечает -все все выучила, а ей четверку. А со мной поговорят, я всего и не помню, но синие подглазья за себя говорят. У меня ж практика. Случись с пациентом анафилактический шок- от той девочки ученой с ее латынью толку ноль будет. А я справлюсь. Потому мне пятерки ставили. Еще удивлялись-чего это я надрываюсь-то. Фамилия-то известная. Мол-ишь какой подвижник! А я не подвижник, я жрать хотел. А на стипендию не пожируешь.
Много раз хотел бросить-но злость спасала. На родню. Отучился на красный диплом. Хоть бы хны. Не быть тебе врачом-и все тут. Интернатура, с красным распределение по желанию-я и попросился участковым к дому поближе. Центр обслуживал. Тут вызов. Прихожу, огромная квартира, тьма народу, говорят шепотом. Мол, отходит уже. Толпа врачей, на меня шикнули-я назад, но тут жена трупова меня остановила. Мол, раз диагноз поставить не можете, может хоть участковый что скажет.
-Да чего там ставить-то? -я удивился- мне для этого и разуваться не надо. Диабет это!
-Как это ты так определил?
-Запах кислых яблок от больного.
-Круто. Ну и?
-Ну там все забегали-загомонили, не до меня стало. Потом проходит недели две, меня к Министру Здравоохранения вызывают. Простую клистирную трубку-к министру! Ну я напрягся, думаю-где ж я так накосячил-то. Бабки ж ЦКшные вечно жалобы строчат, мол, не нежен ты с ними в соответствии с их заслугами. Одна дочь Буденного из меня ведро крови выцедила. Здоровая как кобыла-и вечно "болеет". Мы ее так и звали- "дочь Буденного от его любимой кобылы"
-Не растекайся мыслию...
-Ну вот. Прихожу, нервничаю, кадыком над галстуком дергаю, в уме все грехи свои перебираю. Евгений Ивановича то я знаю-он у нас дома не раз гостил. Захожу в кабинет, Чазов на меня поглядел-узнал. Удивился.
-Максим,так это вы наш участковый?!
-Ну да, Евгений Иванович. Азмъ есьмь.
-Подождите. А почему не в клинике? Вы плохо учились?
-Красный диплом 1 лечфак, Первый мед.
-Ничего не понимаю. А семья что?
-А семья, Евгений Иванович, считает , что из меня врач никакой.
-М-да. Мне мои замы-академики диагноз поставить не могли, а вы из прихожей...жена рассказала. И вы, с их точки зрения-плохой врач?
-Так это вы были?!
-Я. К-хм. В некотором роде, я вам, Максим Евгеньевич, жизнью обязан. Ну что ж. У вас специализация какая?
-Гинекология.
-Отлично. Как кстати. Сейчас как раз новую клинику сдают в сентябре. Идите в отпуск, придете- принимайте клинику.
-Но я...
-Мне виднее. Родителям кланяйтесь. Скажите, Чазов за сына благодарит. Впрочем, я сам им позвоню.
Выходил не чуя ног. В голове одна мысль-отец главврачом в 50 стал, дед в 45, мать в 55а я ...30 нет...Ну я им скажу!
Приезжаю домой ,думаю ща я вам все выскажу...
А там... Как в 10 м классе. Все. Сидят-выпивают. Стол накрыли. Пришел, объятья, поздравления, как будто меня 10 лет не гнобили.
Мне и приятно и зло берет-я говорю, а как там с вашим глазом-алмазом дела? Кому быть врачом-кому не быть?
-Видишь ли, Максим, говорит мне дядя- всем было понятно, что врач ты от Б-га. Но. Мы долго думали. Ты же к 10 му классу знал то, что не все третьекурсники проходили. То есть первые три курса тебе и в институт ходить-то было не надо особо. Вероятнее всего, ты б привык пинать балду, а потом из тебя черти-чего бы вышло. Вот мы и решили так поступить. Для твоего же блага. Как видишь-все получилось.
Стоял только рот открывал-закрывал. Вот ведь...су...педагоги...И понимаю,что они правы и злость берет...Я десять лет, как проклятый...по 16 часов в день ,а они,эх! -Макс махнул рукой . Выскочил за дверь и...
-И?
-И сюда.
-М-да. Судьба играет человеком,а человек играет на трубе. Ну за родителей!
-Прозит!
-Погодь, а что эти замы действительно диабет найти не смогли?
-А я знаю? Может-не смогли, может, не захотели. Чазов помрет-место свободно. Меня ж жена вызвала-она одна в мемориальной доске на стене была не заинтересована.
Сейчас Макс в Америке. Своя клиника. Не бедствует от слова "совсем" . интересно, простил ли он родню?
Не знаю.

Пы сы. История записана со слов пьяного приятеля в 1988году. Так что детали я явно потерял-просьба не придираться особо.

Партнеры

Реклама