Анекдоты про свете |
1504
К истории Mghost от 05.12. "почему люди МАХ не хотят устанавливать".
Аналогия с маздой неплоха, но я вижу ситуацию чуть - чуть по другому.
Представьте, живет на свете девушка. Красивая, умная, обаятельная. Замужем и счастлива в браке, с мужем повезло, не бухает, не гуляет, сам по себе очень даже ничего, ей нравится.
Девушка планы на будущее строит, быт ведет, детей планирует.
А рядом живет персонаж, которому такое бытовое счастье поперек горла. Он и сам с этой девушкой пожил бы (пару раз в неделю, в остальное время пошла нафиг). Но сам из себя ничего не представляет ни внешне, ни внутренне.
И этот персонаж, дабы мужа устранить - наркоту ему подкидывает и органам сдает. Блокирует, так сказать...
Честно победить не получается - ну хоть так.
А после посадки мужа демонстративно начинает девушку осаждать по принципу "ну куда ты теперь денешься?".
Причем девушка все прекрасно понимает, и про подброс наркоты тоже.
Внимание, вопрос: согласится ли уважающая себя девушка после такой подставы предать своего мужа, все свои мечты и надежды и уйти к этому персонажу?
По - моему, ответ очевиден.
А вообще, наш народ все это сформулировал давно и намного короче: "насильно мил не будешь".
|
1505
[B]Гламурные кандалы, или Как Николай I подарил подданным светский тренд[/b]
В 1826 году, когда декабристов готовили к этапу в Сибирь, над ними решили учинить дополнительную, символическую экзекуцию: надеть ножные кандалы. Для простых заключённых это не было обязательным — железо на ногах мятежников должно было подчеркнуть особую тяжесть их вины перед троном.
Но тут возникла техническая, а затем и эстетическая дилемма. Обычные кандалы заклёпывались наглухо, железным гвоздём. Однако декабристам — дворянам, офицерам — по какой-то прихоти начальства или по тайной жалости тюремщиков, решили сделать послабление: разрешили снимать оковы на ночь. Значит, нужен был замок.
Парадокс вышел разящий: с одной стороны — ужесточение наказания, с другой — неслыханная для каторжника поблажка. В Петропавловской крепости подходящих замков не нашлось, и перепуганные надзиратели кинулись в ближайшие хозяйственные лавки.
А в лавках тех, как на зло, царила особая мода. Юные барышни хранили свои девичьи секреты — альбомы, любовные записки, локоны — в изящных сундучках, запертых на крошечные замочки-сердечки с кокетливыми гравировками: «Кого люблю — тому дарю», «Замок сей крепок, как любовь моя», «Люби меня, как я тебя».
Именно такие замочки, пахнущие духами и романтическими вздохами, и были срочно закуплены для оков государственных преступников. Представьте картину: мрачные своды каземата, звенящие кандалы и на них — миниатюрный разукрашенный замочек с признанием в вечной любви.
Абсурд достиг апогея. Декабристы, люди острого ума и язвительного юмора, не могли упустить такой подарок судьбы. Они тут же принялись дразнить своих стражников: «Ох, и признались же вы нам в чувствах, господа надзиратели!» Самые дерзкие просили передать послание императору Николаю Павловичу: «Не забудьте доставить государю наш ответный любовный привет!»
Но история на этом не закончилась. Она совершила головокружительный кульбит из трагедии в фарс, а из фарса — в светскую хронику.
Когда срок ношения кандалов истёк, многие декабристы не пожелали с ними расстаться. Вериги были перекованы ювелирами в памятные кольца, браслеты и медальоны. Эти «сибирские сувениры» дарили матерям, сёстрам и жёнам, последовавшим за ними в изгнание.
И тут случилось невероятное: на гламурные «кандальные украшения» вспыхнула бешеная мода в высшем свете. Светские львицы, чьи мужья, возможно, и подписывали приговоры, наперебой скупали эти реликвии, оправляли их в золото и осыпали бриллиантами. Носить на балу браслет, выкованный из оков государственного преступника, стало символом модной сентиментальности и политической фронды. Спрос стал так велик, что даже появились искусные подделки.
Так железо, предназначенное для унижения, силой духа, иронии и абсурда эпохи превратилось в изысканный аксессуар и символ стойкости. В одном российском музее, например, хранятся знаменитые "браслеты" князя Одоевского — немые и изящные свидетели того, как история иногда пишет свои сюжеты пером самого едкого сатирика.
|
|
1506
Выживание. Хроника рейса 571
Нандо Паррадо очнулся не в больнице и не среди спасателей. Он очнулся внутри искорёженного фюзеляжа, с тяжёлой травмой головы, в снегу и холоде. Ему объяснили, что самолёт разбился несколько дней назад, и всё это время он был без сознания. Затем ему сказали главное: мама погибла сразу, лучший друг погиб, а младшая сестра лежит рядом, тяжело ранена.
Паррадо дополз до сестры и остался с ней. Позже он вспоминал простые детали: у них не было нормальной воды и посуды, он пытался растапливать снег во рту и давать ей пить. Сестра почти не могла двигаться и говорить. Вскоре она умерла от травм у него на руках.
Это личное горе в их ситуации было не отдельной трагедией, а частью общей: почти все вокруг были либо ранены, либо в шоке, либо уже мертвы. 13 октября 1972 года рейс 571 с 45 людьми на борту упал на ледник в Андах после навигационной ошибки пилотов.
Они оказались на высоте 3600 метров. У выживших - молодых парней из регбийной команды - были только легкие пиджаки и летние брюки. А против них - ночь, ветер и мороз до минус тридцати.
На десятый день они нашли маленький транзисторный приемник. Надежда сменилась отчаянием: в новостях сообщили, что поиски прекращены. Из-за белого фюзеляжа на белом снегу их сочли невидимыми, а значит — мертвыми.
Вслед за холодом пришел голод. Вокруг — только камень и лед. Ни животных, ни растительности. Они понимали, что смерть от истощения — вопрос дней.
И тогда им пришлось переступить через табу и начать есть тела погибших. Но это не было актом дикости. Это был осознанный договор. Они дали друг другу слово: «Если я умру, вы можете использовать мое тело, чтобы жить». Этот пакт превратил неизбежное в акт братства и последней помощи друзьям.
Но Нандо Паррадо держало на этом свете нечто большее, чем просто инстинкт. Потеряв мать и сестру, он впал в странное, холодное спокойствие. У него осталась одна цель — его отец. «Отец потерял жену. Потерял дочь. Если умру и я, это убьет его. Я должен вернуться».
К декабрю, пережив еще и сход лавины, которая унесла жизни восьмерых друзей, Паррадо понял: помощь не придет никогда. Вместе с Роберто Канессой он решил идти. Без альпинистского снаряжения, без карт, истощенные до состояния скелетов.
Они карабкались вверх три дня, надеясь увидеть за вершиной зеленые долины Чили. Но когда Паррадо взобрался на пик, перед ним открылась бездна: бесконечное море заснеженных хребтов на десятки километров вокруг.
Роберто упал духом: «Мы мертвецы, Нандо. Отсюда нет выхода». Паррадо посмотрел на бесконечные снега, потом вспомнил отца и ответил: — Мы можем умереть здесь, глядя на горы. Или мы можем умереть, пока идем. Я выбираю идти.
И они пошли. Десять дней. Семьдесят километров по убийственному рельефу. Их кожа почернела и лопалась, ноги отказывали. Паррадо тащил за собой товарища, заставляя себя делать шаг за шагом только ради одной цели — вернуться домой.
20 декабря на берегу горной реки они увидели всадника. Нандо перебросил через поток камень с запиской, нацарапанной карандашом для губ: «Я с самолета, который разбился в горах...»
Спустя 72 дня этот ад закончился. Когда спасательный вертолет приземлился, изможденный Нандо не искал врачей. Он искал глазами отца.
И когда они обнялись, это была главная победа. Победа не над горами - горы победить нельзя. Это была победа любви над смертью.
Из сорока пяти человек вернулись шестнадцать. Но именно обещание сына вернуться к отцу вытащило их всех с того света.
|
|
1509
В 1880 году пара обуви стоила дороже, чем целая семья зарабатывала за неделю.
Не потому, что кожа была редкостью.
И не потому, что сапожники были жадными.
Причина заключалась в одном-единственном этапе — соединении верха обуви с подошвой.
Этот процесс назывался lasting, и выполнить его могли лишь самые искусные мастера в мире.
Они работали от рассвета до заката, изготавливали до 50 пар в день и знали: без них вся отрасль просто остановится.
Они считали себя незаменимыми.
Но лишь до определённого момента.
Десятилетиями изобретатели пытались механизировать этот этап.
Все попытки заканчивались провалом.
Работа была слишком тонкой, слишком «человеческой».
И всё изменилось, когда один молодой темнокожий иммигрант, едва говоривший по-английски, решил взяться за невозможное.
Его звали Ян Эрнст Мацелигер.
Он родился в Суринаме в 1852 году.
В 21 год он приехал в город Линн, штат Массачусетс — центр обувной промышленности США.
Днём он работал на фабрике по 10 часов.
Ночью, в одиночестве, в тесной комнатке, при свете почти догоревшей свечи, он изучал английский язык, техническое черчение и инженерию.
Шесть лет он создавал модели, ошибался и начинал сначала.
Шесть лет слышал насмешки инвесторов.
Шесть лет сталкивался с недоверием коллег, которые даже не представляли, на что он способен.
И вот 20 марта 1883 года Патентное ведомство США выдало ему патент № 274 207.
Его машина — первая, способная быстро, точно и стабильно соединять верх обуви с подошвой — заработала.
Там, где мастер изготавливал 50 пар в день, машина Мацелигера производила от 150 до 700.
Последствия были мгновенными.
Цены на обувь снизились вдвое.
Бедные семьи смогли покупать прочную обувь.
У детей появилась защита для ног.
Рабочие наконец получили обувь, способную выдержать тяжёлые будни.
Но сам Мацелигер не увидел всего масштаба собственной революции.
Чтобы запустить машину в массовое производство, он был вынужден продать контроль над проектом.
Инвесторы стали миллионерами.
Его изобретение легло в основу компании United Shoe Machinery Corporation, которая десятилетиями господствовала в мировой индустрии.
Сам он получал лишь скромные выплаты.
Никогда — достаточные.
Так бывает, когда есть талант, но нет власти.
Он продолжал работать изнурительно — по 16 часов в день, совершенствуя своё изобретение, пока организм не сдался.
Бедность, напряжение и отсутствие медицинской помощи сделали своё дело.
В 1889 году, в 37 лет, его жизнь оборвалась из-за тяжёлой болезни.
Те, кто разбогател на его идеях, жили в роскошных особняках и прославлялись как дальновидные предприниматели.
А иммигранта, который на самом деле решил «невозможную задачу», надолго забыли.
Более ста лет его имя почти не упоминали.
Лишь в 1991 году, спустя более чем век, его включили в Национальный зал славы изобретателей США.
Но его наследие никуда не исчезло.
Каждая пара обуви массового производства за последние 140 лет несёт в себе невидимый след гения Яна Эрнста Мацелигера.
Из сети
|
|
1510
У моего друга была старая собака, овчарка. Ходила уже с трудом, задние лапы приволакивала. И тут его дети притащили в дом крысёнка вместе с клеткой. Дескать, некуда девать бедняжку, соседи уезжают за границу, хотели выкинуть на помойку…
Родители всполошились: как, ещё и крысёнок в нашем доме? У нас же собака, она его съест!
Дети: мы будем следить!
Примерно две недели вся семья строго следила, чтобы собака с крысёнком не пересекались. Запирали либо крысёныша в клетке, либо собаку в другой комнате. Но один раз, как и положено в таких случаях, не уследили…
Собака засунула свою огромную зубастую морду, которая в 5 раз больше самого крысёнка, в открытую клетку: ой, а кто это такой маленький?
А крысёнок, он тогда безмятежно спал, проснулся и лизнул собачий нос: ой, а ты кто такой большой?
И началась дружба большой старой собаки с юным крысёнком.
С тех пор они спали только вместе (никто никого уже не запирал), они гуляли вместе на улице (крысёнок на шее у собаки), они носились по квартире друг за другом как черти.
Крысы — весёлые игривые существа.
Старая собака помолодела лет на пять, даже задние лапы заработали. Когда у тебя молодой весёлый друг — это передаётся.
Они были — КОРЕША! Они даже еду со стола тырили вместе. Вернее так: крыса тихонько забиралась на стол и скидывала вкусные кусочки собаке. Собака их ловила в полёте: АМ! Они были — БРИГАДА!
Крыс мыть не надо — они сами начищают себя до блеска, они треть жизни посвящают вылизыванью самих себя.
Крыса моего друга, кроме себя, усердно вылизывала и своего брутального собачьего друга. Правда, всего его вылизать она, конечно, не могла, она была в 100 раз меньше его.
Хватало энергии вылизать ему нос, глаза и уши. Большая собака при этом дрыгала задней лапой от удовольствия.
Никто на свете не сможет вам лучше вылизать ухо, чем крыса своим маленьким розовым язычком, свидетельствую. Когда вся крыса целиком залезает в собачье ухо чтобы его вылизать, и из уха только хвост торчит… Представили себя на месте собаки? Вы тоже задрыгали задней лапой?
И собака в ответ благодарно вылизывала крысу. Это было непросто для крысы. Представьте: вы такой маленький, а вас вылизывают огромным розовым языком размером с холодильник, перекатывая по ковру. Но это — ритуал, от него не отвертишься. Крыса дрыгала лапами в процессе. Всеми четырьмя.
А когда собаку водили после осенней грязной прогулки мыть лапы в ванну, она нежно брала свою любимую крысу поперёк живота и тащила с собой: мне без тебя будет скучно мыться… Крыса не сопротивлялась. Друга моют, и я заодно поплескаюсь, делов-то, хоть я и чистая по жизни.
Я это видел лично.
Я приходил в дом моих друзей с их замечательными и удивительными собакой и крысой. Первой в прихожей меня встречала выбежавшая вперёд крыса (крысы — любопытные до невозможности и бегают очень быстро): ой, а кто к нам пришел?
Потом, не торопясь, выходила огромная овчарка, строгая такая: ты не наступи ей, мелкой попрыгунье, на хвост, дядя Юра!
Овчарка меня знала 15 лет уже.
Становилась мощными лапами (размером с мою руку) над своим микроскопическим крысячим другом, прикрывая всем телом.
Они были ко мне дружелюбными обе. Обеих чесал за ушком и был неоднократно облизан обеими.
Я обожаю собак и крыс. И они это знают.
…А умерла друг-крыса раньше своего милого друга-собаки. Крысиный век недолог — всего 3 года.
Их детство, юность, зрелость и старость укладываются в этот короткий промежуток.
Потом у них «кончается батарейка».
Собака пережила её на три дня. Как не стало её любимого друга-крысы, она легла и тихо «ушла на радугу».
Кончилась и её батарейка.
Собака и так при помощи своей любимой крысы прожила минимум дополнительных два года, как сказали потом ветеринары. Она прожила почти 18 лет.
Крыса подзаряжала её «батарейку». Друзья всегда подзаряжают наши батарейки — проверено по жизни».
Юрий Алексеев(c)
|
|
1511
Я Вас хотел.Чего же боле...
О чём ещё хочу сказать.
Перехотел.И в чистом поле
мне отдалась пастушка-блядь.
/К ней забегал мой кореш,взводный.
Он сливки свежие любил.
Тут снегопад и дождик подлый,-
Прострел товарища свалил/.
А что?..Такие груди-руки,
парным подмыта молочком.
Спасла от тягостной разлуки,
не спрашивая ни о чём.
Нет ничего печальнее на свете,
чем повесть о любви к гордячке Свете.
|
|
1516
Беги Вова, беги.... №7.
"Жизнь садовода-огородника - это постоянная борьба с соседскими детьми, которые считают его огород своим, и со своими детьми, которые считают его чужим.".
Середина июня 1974го года, протогонисту восемь лет. На данный момент он с друзьями удирает сломя голову от тревожной толпы садоводов-огородников, вооружённой дубьём и шанцевым инструментом. Судя по всему, имеющей серьёзные виды, раз и навсегда проучить малолетних шалопаев, понаделав из их тушек чучел для отпугивания ворон и орнитологов. Предав, коли получится изловить Суду Линча по статье за цинизм и надкусывание запретных плодов в составе неорганизованной группы.
- Берегите пенсне, Киса, — в отчаянии крикнул Остап, бросая весла, — сейчас начнется!
На этот раз мне не повезло. Поскольку, когда поднаторевшая в забегах от шерифа толпа, не сговариваясь, прыснула в разные стороны, то злые, как мартовские пчёлы, аграрии увязались именно за Вовой.
Десять минут спустя, изрядно умотавшись в беге по грядкам, мне удалось достаточно оторваться от пелотона загонщиков. Оставалось лишь перемахнуть забор коллективного сада "Короли и капуста", и вот она, Свобода от обязательств и коллективных исков.
Из последних сил я взобрался на довольно хлипкую ограду и, поржав напоследок над своими преследователями, спрыгнул вниз, посчитав, что на этом всё и "mission accomplished". Однако, как выяснилось, несколько поспешил с выводами, поскольку на плечо легла уверенная рука, и до боли знакомый голос спросил: "А чё это вы здесь делаете, а? ".
Подняв взгляд долу, я посмотрел на незнамо как оказавшуюся на моём тернистом пути родную маму и соврал: "Тренирую дух и тело. Постигая заборы как частный случай Уральской йоги. ".
Возможно, всё и обошлось бы в очередной раз, но в этот момент к забору подбежали мои преследователи. Сообщив родительнице неприятное: "Держите, держите его! Этот гадский ребёнок сожрал у пайщиков садово-огородного кооператива не менее центера редиски и затоптал 90% грядок. Мы сейчас к вам перелезем и возьмём его "на поруки. "".
Я с мольбой посмотрел в родные, несколько охуевшие от подобных траблов глаза. Мама не подвела, шепнув: "Вовка, я только что с самых демократичных выборов. Слушай внимательно! Забежишь на избирательный участок в своей школе (около двухсот метров). Сразу поворачивай налево и дуй до конца коридора. Там открыто окно, а под ним стоит лестница (транспорант вешали). Дальше понятно? ".
Через секунду ветер свистел у меня в ушах, а вслед доносились неискренние мамины упрёки: "Это ж что такое на белом свете делается? И это наше будущее? Куда только смотрят семья и школа? Примите меры .......".
P. S. Несколько неожиданно, но в этот раз оболтусу "на орехи" не досталось. Папа просто поржал, а мама всего лишь предъявила: "Вова, вот какого хера? У семьи имеется свой собственный садовый участок, на который тебя обычно и калачом не заманишь. Когда же изредка на нём появляешься, то, как правило, воротишь нос от всего, что там растёт. Куда побежал! Стоять!!! Я ещё не договорила!!! ".
P.S.S. Беги Вова, беги.... №......
https://www.anekdot.ru/id/1357783/
https://www.anekdot.ru/id/1359363/
https://www.anekdot.ru/id/1435685/
и т.д.
|
|
1518
Легенду рассказал индус.
Давным-давно жил на свете один человек, служивший советником у царя.
У них были очень дружественные отношения, что вызывало зависть у других приближённых.
В общем, последним удалось обвинить того советника в несуществующих преступлениях и добиться его тюремного заключения.
Сидел он долго, царь уже начал о нём забывать.
И вот однажды тот советник пытался есть свой тюремный хлеб, когда на головой у него проползла ящерица и нагадила ему на его ломоть.
И человек этот понял, что это самый худший момент в его жизни; хуже уже не будет. А раз так, то с этого момента его жизнь будет только улучшаться, а значит необходимо это событие отпраздновать.
Поэтому он отправил записку жене, чтобы та приготовила праздничный обед и устроила пышный приём. Жена так и сделала. Играла музыка, к дому тянулась вереница гостей.
И случилось так, что его царь в этот момент проезжал неподалёку.
Заслышав чад кутежа, царь поинтересовался, что же там происходило, и узнал, что это был праздник в доме его бывшего советника.
Как выяснилось, царь был уверен, что того давно уже освободили.
Поняв, что советник до сих пор сидит, царь распорядился его немедленно выпустить, и принял его назад на работу.
|
|
1523
Ей было восемь лет, когда отец проиграл её в карточной игре.
У старшей сестры было всего три часа, чтобы отыграть её обратно, прежде чем мужчина придёт за ней — как за своей собственностью.
Дедвуд, Территория Южной Дакоты, 1877 год.
Томас Гарретт потерял всё — из-за алкоголя, карт и собственного отчаяния. Когда у него закончились деньги в салуне «Джем», человек, выигравший его последнюю руку — Буллок, печально известный поставщик детского труда для шахтёрских лагерей — предложил ему выход.
Погасить долг.
Отдать младшую дочь, Эмму.
Томас подписал. И одним дрожащим росчерком пера он приговорил восьмилетнюю девочку к рабочему лагерю, где дети сортировали руду, пока их пальцы не начинали кровоточить. Большинство не доживало до пятнадцати лет.
Когда Сара Гарретт, пятнадцати лет, вернулась домой после смены в прачечной и узнала, что сделал её отец, она не закричала. Она не сломалась. Она стояла неподвижно, позволяя тяжести этих слов осесть. А затем начала думать.
Три часа.
Один хрупкий шанс.
И одно знание, которого у её отца никогда не было: ясность.
Сара знала Буллока. Его знали все. Жестокий человек, скрывавшийся за видимостью законности. Он заставил её отца подписать контракт, чтобы сделка выглядела законной. А это означало, что её можно оспорить.
Сара знала и ещё кое-что.
В Дедвуде появился новый федеральный судья — человек, который публично заявил, что ребёнок не может быть связан трудовым договором из-за долгов родителя.
На рассвете, когда город ещё спал, Сара направилась в здание суда. Судьи там не было, но был его клерк. Она рассказала всё — голос дрожал, но не ломался. Клерк сомневался: как пятнадцатилетняя девочка может разбираться в договорном праве?
Но Сара годами тайно читала старые юридические книги своего отца. Страница за страницей при свете свечи. Достаточно, чтобы выстроить безупречный аргумент: контракт нарушал территориальные трудовые законы, загонял несовершеннолетнюю в долговое рабство и был подписан человеком, находившимся в состоянии сильного опьянения.
Клерк выслушал её. А затем разбудил судью.
Судья Айзек Паркер прочитал контракт, внимательно расспросил Сару и принял решение, которое навсегда изменило две жизни. Он издал срочный судебный запрет и потребовал, чтобы Буллок и Томас явились в суд тем же днём.
В полдень, когда Буллок пришёл за Эммой, его у порога встретила худенькая девушка-подросток с документом, скреплённым федеральной печатью. Буллок пришёл в ярость, но отступил. Даже он не осмелился нарушить федеральный приказ.
Тем же днём, в переполненном зале суда, судья Паркер аннулировал контракт. Он объявил его незаконной попыткой торговли ребёнком. Он предупредил Буллока, что любая дальнейшая попытка приведёт к тюрьме. Затем он повернулся к Томасу Гарретту и лишил его всех родительских прав.
И сделал то, чего никто не ожидал.
Он назначил Сару — пятнадцатилетнюю — законным опекуном Эммы.
Но у Сары началась новая борьба.
Две девочки.
Без дома.
Без родителей.
Без денег — кроме мелочи, заработанной стиркой белья.
И она сделала то, что делала всегда. Она подумала.
Она обратилась к пяти женщинам-предпринимательницам в Дедвуде, предлагая сделку: пониженная оплата труда в обмен на еду и кров для обеих сестёр. Длинные часы. Тяжёлая работа. Полная отдача.
Четыре отказали.
Пятая — вдова по имени Марта Буллок — открыла дверь и сказала «да».
В течение трёх лет Сара работала по шестнадцать часов в день, пока Эмма училась в новой общественной школе. Сара откладывала каждую монету. Она чинила одежду, скребла полы, носила воду, почти не спала и ни разу не пожаловалась.
К 1880 году она накопила достаточно, чтобы арендовать небольшое помещение. Она открыла собственную прачечную.
К 1882 году здание стало её собственностью.
Она наняла шесть женщин, платила справедливую зарплату и предоставляла безопасное жильё тем, кто в нём нуждался. Эмма, теперь тринадцатилетняя, вела бухгалтерию и училась бизнесу рядом с сестрой.
Когда Эмме исполнилось восемнадцать, Сара оплатила ей обучение в педагогическом колледже. Эмма стала учителем, затем директором школы, а позже — активной защитницей реформ против детского труда по всей Южной Дакоте.
Сара так и не вышла замуж.
«Я уже вырастила одного ребёнка», — говорила она с лёгкой улыбкой. — «И справилась лучше многих, имея вдвое меньше ресурсов».
Она управляла бизнесом до 1910 года и вышла на пенсию в сорок восемь лет, за это время дав работу более чем ста женщинам и обеспечив стабильность десяткам других.
Эмма в итоге стала первой женщиной в своём округе, занявшей должность школьного суперинтенданта. Она приписывала все свои успехи сестре.
Когда Сара умерла в 1923 году, газеты называли её успешной предпринимательницей.
Эмма рассказала настоящую историю.
Историю пятнадцатилетней девочки, которая спасла сестру с помощью одной книги по праву, ясного ума и трёх драгоценных часов.
Позже судья Паркер сказал, что дело Сары Гарретт научило его тому, что он никогда не забывал:
«Справедливость — это не всегда наказание виновного. Иногда это наделение способных силой».
И такой была Сара.
Не могущественной.
Не богатой.
Не защищённой.
Просто способной.
Ясно мыслящей.
Решительной.
У неё не было оружия, денег или влияния.
У неё была одна ночь, одна книга законов и непоколебимая вера в то, что жизнь её сестры стоит борьбы.
И этого оказалось достаточно, чтобы превратить трагедию в наследие.
Из сети
|
|