Анекдоты про скатился |
52
Будучи геологом, чаще пишу про полевые приключения. После некоторого перерыва потянуло поделиться.
Третий год работаю на Индигирке. Основное занятие местного населения – рыбалка и добыча мамонтового бивня. Последние обычно добываются путем пробивания пожарными помпами штолен в мерзлых породах. Штольни могут быть в сотни метров длиной, часто из нескольких уровней, в них опасно, грязно, мокро и темно. Но есть и плюс – в стенках хорошо видно строение пород, которое мне и нужно. Поэтому от безысходности стал навещать лагеря мамонтщиков и знакомиться. Обычно подходишь на лодке, тебя подозрительно всего оглядывают на предмет твоей опасности (почти вся добыча бивня ведется без лицензий), могут послать, вежливо или весьма замысловато, но чаще удается убедить, что я хороший и никуда не донесу. Отводят к начальнику, объясняешь, договариваешься о том, когда и куда можно залезть, чтобы не мешать их рабочему процессу – и вперед под землю, хрен знает куда и насколько… Очень интересные материалы и наблюдения, но речь не о них.
Однажды поднялся довольно высоко вверх по притоку реки, там уже совсем мелко было. О, лагерек добытчиков, надо попытаться! В палатке сидит один высокий якут, почти с меня ростом, Яков. Он очень удивился тому, что до него кто-то добрался. Объяснил ему, что и как, чего хочу. Он проникся наукой, говорит – ладно, валяй. Там сейчас мой брат второй час на помпе, моет в глубине штольни. По шлангам до него дойдешь, объяснишь все, он покажет, куда какие проходы ведут, а то заблудишься. Ок, мне не привыкать. По шлангам дошел до входа в штольню, залез внутрь. Слышно, что где-то в глубине шумит вода из брандспойта – значит там и брат сидит, управляет им (брата, вроде, Илья звали, точно не помню уже). Медленно продвигаюсь вдоль змеи шланга, скользко, очень неровный пол с промоинами по несколько метров глубиной, видно плохо из-за водяного тумана… Фонарик у меня и так не ахти какой сильный, а в тумане вообще почти не светит. Шум постепенно усиливается, видно уже пятно желтого света – ага, видать брат на конец шланга работает. Медленно подбираюсь к нему. Он сидит спиной ко мне, придерживает придавленный к земле куском бревна наконечник шланга и контролирует, куда из него вода бьет, слегка перемещая. Шум, как возле водопада, не только туман, но и брызги летят. Подхожу вплотную, хлопаю парня по плечу и, наклонившись к уху, ору, чтобы перекричать воду: «Привет! Меня Олег зовут! Поговорить можем?!».
Дальнейшее было для меня полной неожиданностью. Парень подпрыгнул на полметра на месте за счет сокращения одних ягодиц, въехав при этом плечом мне по лбу, выпустил из рук наконечник шланга и с диким ревом, от которого почти заткнулся шланг и задрожали стенки штольни, сиганул куда-то вбок, в темноту, разбрызгивая грязь и воду. Я от удара откинулся назад, упал на спину и скатился в какую-то дырищу. Шланг, который больше никто не держал, выскользнул из-под бревна и начал бешеной змеей крутиться в пространстве. Попасть под струю с таким напором очень опасно, можно башки лишиться, поэтому я сжался в своей дырище и прислушивался к подземному армагеддону. Фонарик мой от воды сдох, темно, вылезать страшно, кругом куски породы летают с вымытыми древними костями, вода бьет, и куда ползти – не очень понятно. Куда делся парень и чего это так торкнуло – тоже не понятно. Через какое-то время вода вдруг перестала бить, шланг опал и стало тихо, только слышно было, как вода стекает. Я весь в грязище, мокрый. Еле-еле наощупь поменял батарейки в фонаре, протер его как смог – слава богу, заработал. Огляделся. Никого нет. Работать невозможно, надо сушиться. По шлангам выкарабкался обратно наружу. О, солнышко, комары родные, тепло! Добрел до палатки мамонтщиков. Ор от нее было слышно за сотню метров. Яша хохочет, ревет в голос, держась за бока, пытается что-то сказать, но не может, воздуха не хватает. Илья размахивает руками, что-то импульсивно рассказывает, от него летят комья грязи, рядом стоит бутылка, к которой он периодически прикладывается. Увидев меня, Яша тычет в мою сторону пальцем, но сказать ничего не может, сил у него уже нет. Илья оборачивается и, перестав кричать, с ужасом смотрит на меня. Мне остается только подойти и сказать: «Привет, я Олег. Поговорим?».
Мне не хватит таланта описать реакцию Ильи. Не отрывая от меня глаз, он хватает бутылку и приканчивает ее одним глотком, потом тихим страшным голосом спрашивает: «ТЫ КТО???!!!».
Опущу описание дальнейших разбирательств. Но позже я понял и прочувствовал: сидишь ты второй час один, в темноте и тумане, в небольшом пятне света, работу делаешь, потенциальные барыши подсчитываешь, что-то там напеваешь себе под нос и четко знаешь из всего своего жизненного опыта, что брат делает обед и НИКОГО здесь нет и быть не может, НИКОГО! И вдруг тебя кто-то хлопает по плечу и предлагает поговорить! Кто?! Как?! Дух воскресшего мамонта? Пришел отомстить за нарушенный покой?! ААААА!!! Как он добрался до выхода Илья не помнил, сообразил только помпу выключить. Ворвался в палатку, вцепился в брата и толком не мог ничего сказать, еле Яша его отпоил. А тут и дьявол из подземелья догнал его…
В этот день в штольню мы уже не пошли. Несмотря на то, что Илья все осознал, на следующий день в штольню мы пошли с Яшей, Илья технично отмазался от посещения страшного места.
Надеюсь, что в дальнейшем их бизнесу это не помешало, но как-то неудобно мне до сих пор. Все же, надо стучаться как-то, заранее…
|
54
ЛЕСТНИЦЫ-УБИЙЦЫ
В тёмные зимние вечера XVII века, когда дома освещались только чадящими факелами да крошечными свечами, лестницы представляли собой смертельную угрозу.
Их строили крутыми, узкими, без перил, с неровными ступенями.
Это было не небрежностью. Это был расчёт.
Лестницы строили такими нарочно — чтобы в случае нападения на дом враг, запнувшись, с треском скатился вниз. Хозяева знали каждый выступ, каждую коварную ступень наизусть; чужаки — нет.
Но время шло, и с нападавшими в домах стали бороться реже. Зато лестницы остались прежними.
Ночью, когда хозяева спускались в темноте к кухне за водой, под ногами хрустели половицы, сквозняк гасил свечу, и шаг влево или вправо мог стоить жизни.
Многие смерти в домах тех времён объяснялись не болезнями, а падением с лестницы.
В одной только Англии XVII века лестница была одной из самых частых причин случайной смерти — почти наравне с утоплением.
И всё потому, что идея комфорта — строительства безопасных, широких, освещённых лестниц — казалась тогда прихотью, недостойной серьёзного дома.
В домах того времени передвигались тихо, цепко держась за стены. И каждый шаг вниз был маленькой битвой за жизнь.
|
|
55
Ужас-ужас-ужас.
Вчера выпивали с друзьями после бани. Ближе к утру разговор по неясной причине скатился на весьма щекотливую тему. А именно о пережитых участниками застолья событий и ситуаций, которые в своё время напугали их до усрачки вплоть до "откладывания кирпичей".
Делиться потаёнными страхами и ужасами для "серьёзных" мужчин всегда непростой выбор, и разговор состоялся лишь благодаря исключительному доверию между собравшимися. Поэтому чужие страхи, мандражи и фобии предавать огласке я не имею морального права и поделюсь только своим "сокровенным".
О том, что Вова боится летать на самолётах и пользуется "самым безопасным транспортом в мире" лишь в исключительных случаях, для моих закадык тайной не было. Поскольку я не раз уже объяснял друзьям устойчивую идиосинкразию к "пламенным моторам" неприятием разумом того факта, что железные птицы не машут крыльями, а передвигаются в синем небе исключительно за счёт пердячьей тяги. А ещё детской травмой, которую, по словам мамы, я мог заиметь в пятилетнем возрасте. Когда Ил18, на котором мы возвращались из Анапы, не хотел расстаться с мечтой о знойном юге и два-три часа отказывался садиться в дождливом Свердловске. Что вполне ожидаемо вызвало у находившихся в салоне комфортабельного лайнера пассажиров некоторую озабоченность, выразившуюся либо в сдержанных воплях ужаса, либо в покорном смирении перед злодейкой судьбой. Что несколько напрягло мой незакалённый в принятии реальности разум и вызвало стойкую неприязнь к полётам как во сне, так и наяву.
Я, в принципе, человек непугливый по причине богатой на события жизни и огромного количества незапланированных "экстримов". В частности:
- в меня дважды стреляли и к сожалению попали
- был проткнут навылет арматурой и ранен ножом
- прыгнул на спор почти с тридцатиметровой скалы
- едва не замёрз в казахской степи
- играл в футбольном матче против "Ювентуса"
- будучи совсем малых лет спорил с "богом" отпевая ночью религиозную старушку
- покорял пороги горных рек
- выжил в десятках застолий с гостеприимными казахами
- сдавал сопромат и принимал роды
- трижды женился (два на одной и той же женщине)
- и прочее, прочее, прочее ....
Однако самый липкий страх и первобытный ужас испытал во вполне безобидной ситуации. Когда однажды, вернувшись домой из "ссылки", в которую был отправлен на всё лето за "примерное поведение". Уже в сумерках побежал известить о своём возвращении пацанов из нашего двора, но никого не застал дома. Тем не менее, не смирился и не отправился спать, а стал планомерно обходить все локации, где те могли находиться. И уже почти в полной темноте увидел, что в одном из наших "секретных мест" горит костёр, куда и направился.
Не доходя до места тусовки метров сто. Я, как это было у нас заведено, известил, что это свои, свистнув особым образом. Вот только традиционного ответа не дождался, и поэтому, когда приблизился к костру, был на всякий случай настороже.
Сгубило меня два обстоятельства. Зрение на минус четыре с половиной и то, что я стеснялся носить очки. Ну и чёрный юмор моих жесткосердных товарищей, которые, услышав, что идёт кто-то из своих, решили над ним подшутить, для чего на время ушли в тень.
Пока я сидел у огня в недоумении, куда это все подевались, то вдруг услышал за спиной необычные звуки, происхождение которых не понял. А когда обернулся посмотреть кто или что их издаёт, то увидел великана, ноги которого были освещены неверным пламенем костра, а голова и тело скрывались высоко в темноте. На мой закономерный вопрос: "Это что за .....?". Великан зловеще расхохотался и замогильным голосом произнёс: "Мы тебя ждали, Вова. Это хорошо, что сам пришёл, и нам не надо тебя искать. Взять его!!! ".
Серде ушло в пятки. Я затравлено обернулся в поисках направления, куда мне сбежать. Но с ужасом понял, что окружён плотным кольцом минимум из двух десятков трёх-четырёх метровых чудищ, и шансы свалить стремятся к нулю. Что было дальше, обезумевший разум в памяти не сохранил, и пришёл я в себя уже в родном дворе. Абсолютно не отдупляя, как там оказался и почему у меня дымятся кеды.
На следующий день над Вовой стебался весь двор. Пацаны в деталях делились со всеми желающими тем, как сумели меня развести, напугав до потери пульса. Что, надо признать, было абсолютной правдой, и поэтому мне оставалось лишь кисло улыбаться и обещать жестоко отомстить. Что я, разумеется, и сделал спустя некоторое время, имея привычку всегда оставлять последнее слово за собой. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
P. S. За неделю до моего возвращения к родным берегам друзья по неведомой причине решили освоить ходули. Для чего изготовили несколько десятков экземпляров и после многих дней изнурительных тренировок вполне овладели искусством на них передвигаться. Кому пришла в голову идея пугать поздних прохожих, я не знаю, но в этот раз инициатором шкоды точно был не я. К глубокому сожалению, оказавшись не зачинщиком "беспорядков", а их невольной мишенью. Получив в качестве аванса редкий шанс оценить наши проделки со стороны и осознав простую вещь: "Нам не дано предугадать, Как слово наше отзовется ....".
|
|
56
Вот ведь, как бывает.
Перелистывал я давеча страницы Кинопоиска, заинтересовался названием - посмотрел, и весь фильм меня не отпускало ощущение "дежа вю" - как будто сюжет был мне известен заранее. Потом постепенно вспомнилось - оно не сразу всплывает, особенно негативное.
Году в восемьдесят восьмом познакомился я с таким ушлым мужичком - представился он - Коля Наякшев. Лет на пятнадцать меня старше. Кто помнит эпоху - кооперативное движение, зарождение коммерческого рынка.
- У нас в Томске, говорит, фамилию Наякшевы уважают. (А может и не в Томске, а в Иркутске? Уже не вспомню).
Мужик был энергичный, оборотистый, нигде конкретно не работал, однако мог себе позволить обедать в ресторанах. Вертелся в околокоммерческих кругах, где-то что-то хапал, где-то зарабатывал - я всего не знаю. Он мало о себе рассказывал.
Будто бы отец у него - генеральской должности, начальник дистанции на железной дороге - полторы тысячи километров пути, десятки станций, сотни единиц подвижного состава, пара тысяч подчинённых - там кроме всего прочего, ещё и вертолёт по статусу полагается.
Семья сильная, по Сибирски основательная - а Коля - раздолбай. Работать не хочет, институт бросил, в армию пытались призвать, просто уехал - ну, что Родине служить он не хотел, на то были основания - но об этом позже, в своё время.
Мы с ним вместе провернули пару дел - мне всё равно тогда в аспирантуре особо было делать нечего - времени свободного достаточно. Помню, я поразился тогда, как легко можно заработать несколько тысяч рублей - а зарплата у меня на кафедре была сто шестьдесят.
Небольшое отступление. Бабушка оставила мне в наследство квартиру - где я и жил тогда. Хорошая квартира - со своим телефоном. Потом на подстанции произошёл сбой - и все телефонные номера перетасовались. Мой в том числе. Я выяснил, с каким номером мне теперь придётся существовать - а тут Коля говорит:
- Слушай, а давай коттеджный посёлок построим?
- Ну, давай.
Объявления в газету были даны на мой номер - Коля жильё снимал, просто комнату - в коммуналку рекламу не дашь. "Всем, кто хочет построить дом в экологически чистом уголке Ленинградской области, предоставляется уникальный шанс..."
Я принимал звонки и записывал желающих. Когда набралось человек пятьдесят, мы арендовали автобус, и поехали на место.
Красивущая ровная поляна размером в полтора футбольных поля, лес вокруг, солнышко на небе. Коля, распихивая по портфелю учредительные документы, и зачитывая из них выдержки, скатился на любимое - "экологически чистый уголок" - вдруг из лесу вышел лось, пофыркал на присутствующих, и пошёл по своим делам - общественность зааплодировала.
Коля собирал предоплату, заключал на бумаге договора, а я разыскивал надёжных строителей- подрядчиков с проектами индивидуальных домов. С дольщиками договаривался - не всем всё нравилось - кому-то хотелось побогаче, кто-то рассчитывал на ограниченный бюджет.
Чтобы согласовать с регионгазом и водоканалом будущее строительство, его надо было вписать в ситуационный кадастровый план - с привязкой по топографическим реперам - это такие вроде основания - точки отсчёта. Я нашёл знакомого геодезиста, мы с ним, вооружившись теодолитом, и схемой реперов, отправились на место.
Бл...дь.
Чуть не утонули. Красивая ровная поляна оказалась бывшим лесным озером - заросшим торфом болотом. Там не то, что строить - там ходить было нельзя - земля под ногами колыхалась.
А Колю я с тех пор больше не видел. Не знаю, сколько денег он слизнул с потенциальных заказчиков, но совесть щемит до сих пор - на телефонной станции вводы отремонтировали, мне вернули старый номер, и все звонки от обманутых "владельцев коттеджей" в экологически чистом месте, достались не мне, а владельцам того телефонного номера, которым я пользовался целых три недели. Денег с этой афёры я не видел ни копейки, думаю, Коля специально меня так подставил. Ну, Бог ему судья. Да и времени сколько прошло.
Единственный раз он выглядел искренним, разговорившись - нет, врать он конечно мастер, но в том случае - и глаза прыгали, и руки тряслись, и голос дрожал. Так не врут. Даже Станиславский сказал бы, по доброму улыбнувшись - "Верю".
Итак. Середина шестидесятых. Сибирский большой город. Коле лет четырнадцать. Утром в воскресенье он просто вышел на улицу по своим делам - глядь, что за движение? Какая- то непонятная колонна людей, двигаются так целенаправленно - ну любопытно же, что происходит?
Подошёл поближе, а тут откуда не возьмись, солдаты внутренних войск вперемешку с милицией, дорогу с обеих сторон перегородили "воронками" - автозак называется, народ пробует разбежаться, да не тут то было - всех заталкивают в машины. Кто пробует сопротивляться - со всего маху прикладом, не церемонясь - и туда же. Стрельнули в воздух пару раз - для острастки.
Коля и оглянуться не успел, как оказался в компании задержанных.
- А что происходит- то?
- Ты кто? Мимо проходил? Ну с крещением тебя. Сейчас узнаешь, что такое Советская власть.
Это были похороны какого-то известного диссидента, что властями было воспринято как антисоветский несанкционированный митинг. Тогда с этим не церемонились. Коле уже после об этом рассказали- в камере.
Задержанных отвезли в монастырь под городом, в келью на четверых пинками затолкали человек сорок. Коля рассказывал так -
- На улице минус двадцать, у нас в камере жара за тридцать - отопления нет, это так надышали. Воздуха нет совсем, мужики стоят потные с красными рожами, полураздевшись- потеют. Под потолком окошко маленькое- разбили, по очереди поднимаем друг друга - свежего воздуха глотнуть. Потолки высокие. Стоим, как кильки в банке. Сесть нельзя - некуда. К утру призывы к справедливости и стуки в дверь прекратились - поняли, что ничего не добьёмся.
- Пить дали на второй день, кормить начали на четвёртый. Самая большая проблема в камере - не переполнить парашу - большой оцинкованный бак - а желающих пополнить содержимое было больше, чем объём бака. Переливалось, воняло. И так дышать нечем, а тут ещё это.
- Большинство в полуобморочном состоянии, морды багровые, глаза выпучены. За неделю двое умерли, один в шоке, еле дышит, один с ума сошёл - это вообще кошмар. Сидит в углу, возле бака и воет. Это даже вытьём назвать нельзя - что-то между звериным рычанием и визгом. Слушать такое постоянно было невозможно - поэтому его били. Били страшно - пока не заткнётся. Тот полежит скрючившись, придёт в себя, отдышится и снова выть начинает. Как завалится - на нём стоять приходилось тем кто поближе - другого места не было.
- Примерно дней через десять появилась-таки врач. Холёная тётка - она даже в камеру не входила. Нос платочком зажимает. Чем-то вроде указки приподняла веко у одного из умерших, потом у второго - мы подносили.
- Да, этих убирайте. В морг.
А третьего, что без сознания лежал - нет, говорит, дышит ещё, пусть здесь побудет.
Шло время. Народ постепенно рассеивался - человека забирали, и он не возвращался. Никто не знал, что там происходит, за дверью. Настала и Колина очередь. Допрос - ровно три минуты - имя, фамилия, дата и место рождения, адрес прописки. Всё. Обратно в камеру.
- Там время по другому течёт, Коля говорил. Я и сейчас не могу точно вспомнить, сколько я там отсидел. После допроса прошёл наверное месяц, когда меня вызвали, выдали справку, что я находился на профилактическом лечении в психдиспансере -
- Ну ты помни, дружок, ты у нас теперь на контроле. Слово лишнее кому скажешь, языком болтать - недолго и снова сюда вернуться. А с протоколом ты знаком уже, объяснять тебе ничего не надо.
По справке получалось - почти три месяца "лечили".
- Я тогда никому ничего не сказал, и родителям тоже - плохо помню, говорил, всё как в тумане. Мать плакала. Отец попробовал повыяснять, но видать и ему в КГБ внушение сделали - замолчал. Вот такая история.
А теперь немного мистики.
История эта, если верить Коле, произошла в середине шестидесятых. Поведал он мне её по пьянке в восемьдесят восьмом - срок давности вышел. А в девяностом был снят фильм - по очень похожему сюжету - название - "Уроки в конце весны".
Собственно, с этого фильма мне всё и вспомнилось. Может совпадение, а может ушлый Коля и сюжет этот ухитрился продать на киностудию? Он такой, с него станется...
А фильм неплохой, хоть там и ляпов достаточно - ну откуда у внутренних войск в СССР, в середине шестидесятых резиновые дубинки?
|
|
57
Типичная история про излечение от наркозависимости: Когда я понял, что встрял, скатился на дно, угробил здоровье и жизнь, то я твердо решил бросить ширяться. Отец директор завода дал мне несколько миллионов на лечение и реабилитацию в швейцарских клиниках. Я вспомнил тренировки, ведь в молодости у меня было КМС по триатлону. Друзья - владелец ресторана, сын мэра и ведущий врач дубайской клиники поддержали морально и помогли найти хорошее место работы. К первому отпуску я подкопил денег и отправился в кругосветный круиз. Вот видите, если есть сила воли, то возможно всё! А вы и дальше продолжайте искать оправдание и ширяться по подъездам.
|
|
58
Ребенок задал мне вопрос про перерождение. Диалог плавно скатился в его формы и что не обязательно оно происходит в людей и должен был закончится на цитате из Высоцкого про "Будешь баобаом тыщщу лет, пока помрешь". Но нет, я же правильный родитель, который любит ставить каверзные вопросы
- Доча, а ты ж проходила биологию, да? Всяких червяков?
- Ну да
- Так вот, значит, вам рассказывали про плоских черевей-планарий. Они не то чтоб примитивные - на всяких улиток охотятся. Мозгов у них правда нет почти, но это им жить не мешает
- И что?
- А то, что они могут размножаться делением, как клетки. Был один организм - стало два. Ну у них есть половые органы, но при случае чего они могут просто поделиться пополам, а потом отрастить все недостающие части тела. И так далее в прогрессии. Существо одно, а тел много, очень много и они одинаковые и фактически оно - бессмертное. Более того, если научить его реагировать на свет, то обе его половинки будут это помнить. Ты понимаешь, что они живут фактически вечно?
- Да, наверное...
- А теперь подумай - если переродиться вот в такого - ты станешь бессмертным. Не тыщу лет, а вообще. Как думаешь, это будет рай или ад? На века вечные
Больше вопросов о перерождении мне не задавали
|
|
59
77-летний француз упал в 40-метровый овраг, где выживал следующие трое суток исключительно на красном вине. Началось с того, что старик решил затариться алкоголем впрок. В магазин отправился на велосипеде. А на обратном пути случайно съехал с дороги и по скалистому склону скатился в глухой овраг. Он получил травмы и не мог сам выбраться наверх. Лишь кричал в надежде, что его услышат из проезжавших мимо машин. Его и услышали, но только на четвертый день. Из оврага доставали вертолетом. К удивлению спасателей, старичок выглядел бодро, хотя за трое суток ничего не съел и все это время ночевал под открытым небом, а погода стояла холодная и дождливая. Выжить ему помог имевшийся при нем солидный запас красного вина. На нем одном и продержался (наверно, это была одна из причин, почему он так и не смог выбраться обратно на дорогу).
|
|
60
Не моё. Длинно. Есть риск описаться в ходе прочтения. Но - шедеврально.
Тактическое применение эксгибиционизма в условиях горного рельефа или Баллистика страсти старшего матроса Мамедова
Серия Флотские байки
Если народная мудрость гласит, что бодливой корове Бог рогов не дает, то можно смело утверждать: когда дело дошло до раздачи иных физиологических преимуществ, Всевышний был в исключительно философском настроении и решил поставить на флоте жестокий, но весьма наглядный эксперимент.
О чем думали родители товарища Мамедова, когда нарекали его Исхагом, науке доподлинно неизвестно. Возможно, о высоком и вечном. Но фонетика — дама бессердечная, а в суровых северных широтах она еще и цинична. Имя это мгновенно и безвозвратно мутировало в созвучное «Ишак». Как вы яхту назовете, так она и поплывет. В случае с Мамедовым яхта поплыла строго по заданному курсу — курсу трудолюбивого, феноменально упрямого и перманентно похотливого непарнокопытного. Эволюция обычно держит тонкий баланс между размером агрегата и объемом головного мозга, но здесь чаша весов с интеллектом с грохотом улетела в стратосферу.
Сам Исхаг, надувая щеки, гордо бил себя в грудь и заявлял, что прибыл прямиком из Баку. Но пара его земляков, настоящих столичных бакинцев, услышав это, лишь брезгливо кривились. Они авторитетно клялись здоровьем своих матушек, что до родного аула Исхага от бакинских огней нужно скакать на перекладных ослах километров триста. «Колхозник», — коротко и безжалостно резюмировали они.
Как этот спецпроект матушки-природы, чудом миновал выбраковку, никто не знает. Я до сих пор, когда не спится, смотрю в подволок и мучаюсь экзистенциальным вопросом: как, через какие фильтры и медицинские турникеты этот сын гор просочился на атомный флот? Медкомиссия в его райцентре, видимо, руководствовалась одним критерием: если при ударе молоточком по колену пациент не кусает врача, значит — годен к строевой. Писать наш Исхаг умел условно, читать — со словарем и большими паузами на отдых, и то, только азербайджанско-талышские тексты, а таблица умножения для него вообще являлась высшей эзотерикой, недоступной пониманию смертных. Пытаться объяснить ему, сколько будет семью восемь, было всё равно что читать лекцию по квантовой механики табуретке. И вот это дитя природы Родина радостно забрила и отправила охранять ядерные рубежи.
Исхаг не отрицал. По-русски он изъяснялся так, словно каждый падеж причинял ему невыносимую физическую боль, а служить его Родина отправила в самое унылое место, какое только могла родить военно-морская мысль — на консервации. Там, где у пирсов ржавели мертвые корабли да подлодки, из которых давно вытряхнули душу. Жили “консерваторы” в казарме на берегу, и маршрут Исхага представлял собой унылый ежедневный маятник: утром пятьдесят минут по сопкам пешком на свои «консервные банки», вечером — обратно в казарму.
Истинная природа его прозвища раскрылась в первый же банный день. Когда Исхаг стянул робу и предстал перед личным составом в чем мать родила, в моечном отделении повисла звенящая тишина. Между ног у этого невысокого, сутуловатого парня болтался агрегат такого стратегического калибра, что стоять с ним рядом у соседней шайки было банально страшно. ОНО свисало у колен, и было диаметром с консервную банку (и это в спящем режиме гибернации!). Казалось, при резком повороте туловища он нанесет соседу черепно-мозговую травму, несовместимую с дальнейшим несением службы.
А тогда, в казарме бербазы, он был звездой. А время-то какое стояло! Эпоха великого культурного прозрения, когда рушились запреты. До советского народа как раз докатились четыре главных шедевра кинематографа: «Новые Амазонки», «Команда-33», «Маленькая Вера» и, прости Господи, «Интердевочка». Видак крутили до расплавления видеоголовок. Для изголодавшегося матросского организма это был не просто кинематограф, это было окно в плотский рай. Но как смотрел эти фильмы Исхаг! Это надо было видеть. Если для остальных срочников это был просто повод поржать и вспомнить гражданку, то для него — чистое, незамутненное религиозное откровение.
Особенно те самые моменты. Ну, вы понимаете. С обнаженной натурой. Когда на пузатом экране появлялась женская грудь, Исхаг замирал. Он кричал, просил поставить на паузу, и переставал дышать. Его глаза, обычно выражавшие лишь легкую тоску по домашней еде, расширялись до размеров суповых тарелок. Ради него, исключительно из гуманистических соображений и спортивного интереса, кассету перематывали назад. Раз по двадцать. Пленка уже скрипела и сыпалась, экран шел полосами, а Мамедов сидел, вцепившись в банку, и с благоговейным придыханием, как заклинание, повторял одну и ту же фразу: «Баба голая... баба голая...». Народ вокруг лежал вповалку, ржал до колик в животе, а Исхаку было глубоко наплевать на насмешки. Он пребывал в нирване. Он познавал искусство.
Как вы уже поняли, с физиологией у него были связаны самые яркие моменты службы. Банный день на флоте — это святое. Шум, пар, хлорка, звон шаек и скользкий кафель. Был у них на базе один кадр, Сержио Сириченко. Парень с неиссякаемым запасом дури и таким специфическим юмором, за который на гражданке бьют монтировкой, а на флоте — искренне уважают.
Заваливает как-то Сирич в моечное отделение. Пар коромыслом. А под лейкой стоит наш Исхаг, весь в мыле, щурится, башку намыливает, фыркает от удовольствия. Сирич подходит, шлепает босыми ногами по лужам. Исхаг, протирая глаза от пены, радостно выдает:
— Здорово, Сирич!
— Здорово, Мамедушка! — отвечает Серега с интонацией английского лорда.
И вместо того, чтобы по-пролетарски пожать протянутую мокрую руку, Сириченко делает резкий выпад вниз, намертво хватает Мамедова за его главное мужское достоинство и от души, по-братски так, трясет.
Исхаг взвыл. Это был крик раненого марала, помноженный на акустику кафельного помещения. Он мгновенно присел на корточки, позеленел, схватился за пострадавший орган обеими руками и выдал на чистейшем, лишенном акцента русском:
— Да ты охренел в корягу?!
А Сирич, стоя над ним, невинно хлопает ресницами и с неподражаемым изумлением разводит руками:
— Ой, извини, братуха... Перепутал! Тут не мудрено перепутать!
Ну и началось! Баня просто рухнула. Матросня поскальзывались на мыле, роняли тазики, сползали по стенам и выли от смеха. Даже вечно хмурый дежурный по бане, заглянув в “помоечное отделение”, ржал так, что чуть не проглотил свой окурок. А Мамедов еще долго ходил враскоряку, бросая на Сирича подозрительные взгляды и, на всякий случай, прикрывая стратегические места тазиком.
Как вы уже поняли, к его монументальному оборудованию прилагался мозг, до самых краев залитый густым, концентрированным тестостероном. Женским полом Ишак интересовался с одержимостью серийного маньяка.
— Я, панымаешь, тут должэн два-три баба вы… ну, осчастливить обязательно, — доверительно сообщал он каждому, кто имел неосторожность присесть с ним рядом в курилке.
Но суровая заполярная реальность вносила свои коррективы. Господь снабдил бодливого быка отменным рогом, а кого бодать - не предоставил. Местный женский пол, едва завидев Исхага, шарахался от него, как от прокаженного. У него на лбу сияла такая первобытная, не обезображенная интеллектом похоть, что дамы предпочитали переходить на другую сторону обледенелой улицы. Завидев любое существо женского пола, он тут же приоткрывал рот, начинал идиотски улыбаться и пускать слюну на гюйс. У него случился грандиозный облом даже с местной легендой, безотказной гарнизонной жрицей любви Ферди, которая обычно не брезговала никем, у кого был пульс и пачка сигарет. Но даже она, посмотрев на Ишака, нервно перекрестилась и ушла в туман. Как он вообще прошел призывную медкомиссию и не вызвал вопросов у психиатра — величайшая загадка советской карательной медицины.
Вся эта грандиозная провокация, вошедшая в золотой фонд гарнизонного фольклора, не могла родиться в простой матросской голове. Для такого требовался холодный, изощренный ум, наглухо отравленный столичным снобизмом и тотальной полярной скукой. И вот, глядя на эти экзистенциальные муки, москвич Столица, и его собутыльник, меланхоличный литовец Альгис — решили проявить гуманизм. Они решили помочь боевому товарищу устроить личную жизнь, благо план созрел быстро и отличался поистине дьявольским изяществом.
Столица со своим литовским корешем презирали Север, флот, перловую кашу и всё человечество оптом. Но больше всего они ненавидели скуку. Чтобы не сойти с ума среди ржавеющих у пирсов посудин консервации, они превратили окружающую действительность в свой личный театр абсурда. И когда на сцену этого театра вывалился Исхаг Мамедов со своей гипертрофированной физиологией и мозгом инфузории, Столица сразу понял — вот он, идеальный солист для великой трагикомедии.
Исхаг страдал. Его монументальный, пугающий товарищей помывочный агрегат требовал срочного применения, но суровые женщины Заполярья шарахались от матроса, как от прокаженного. Столица, изобразив на лице искреннее сочувствие, взял шефство над страждущим.
— Пойми, дорогой, — вещал Столица, лениво стряхивая пепел в баночку из-под гуталина, — северная женщина — это загадка. Ей твои дешевые подкаты не нужны. Ей нужен масштаб. Развернутая презентация. Понимаешь? Товар лицом.
Исхаг не понимал слова «презентация», но интонации столичного гуру действовали на него гипнотически.
— Что делать надо, брат? — тоскливо вопрошал дитя гор, с надеждой заглядывая в циничные глаза москвича.
И Столица расписал ему диспозицию с точностью генштабиста. Место засады было выбрано стратегически безупречно. Длинный, крутой деревянный трап от пирса на сопку, по которому вечерами возвращались с катера жены офицеров и вольнонаемные. Столица лично вывел Исхага на огневой рубеж, проинструктировал запахнуть шинель и приготовиться.
— Главное, Исхаг, — напутствовал режиссер, растворяясь в спасительной тени теплотрассы, — улыбайся. Улыбка растопит лед их сердец. Как только они поднимутся — распахивай полы. Пусть видят, что ты пришел с добром и богатыми дарами.
События развернулись в точности по партитуре. Толпа замерзших, уставших женщин вскарабкалась на сопку. Навстречу им из сумерек шагнул пылкий Исхаг. Шинель распахнулась, как занавес в Большом театре, явив изумленной публике анатомическое чудо в сопровождении самой лучезарной и бессмысленной улыбки Востока.
Ультразвуковой женский визг разорвал полярную мглу. Дамы, теряя равновесие и роняя дефицитную колбасу, с яростью валькирий бросились врукопашную. Исхаг, чудом уклонившись от удара острым каблуком в выставочный агрегат, позорно бежал.
Вечером в казарме Мамедов сидел на рундуке, обхватив голову руками. Он был сломлен. Женская природа оказалась к нему жестока. Но Столица, давясь от смеха в курилке, и не думал останавливаться. Спектакль требовал второго акта.
— Ты просто не дожал, — доверительно шептал Столица на ухо окончательно деморализованному Исхагу. — Они же испугались общественного мнения. Толпа, понимаешь? Никто не хочет первой показать слабину. Но я точно знаю — одна из них положила на тебя глаз.
Столица выдумал эту даму с КНС — канализационной насосной станции — прямо на ходу. Глухое место, запах хлорки, одиночество. Идеальные декорации для любовного фиаско. Он заверил Исхага, что женщина работает там в ночную смену, помнит его во всех деталях и сгорает от страсти.
Заряженный столичными бреднями, Исхаг отправился на штурм КНС. Когда ничего не подозревающая вольнонаемная — к слову, та самая, что едва не забила его сумкой на сопке — подошла к насосной, из мрака материализовался горный орел.
— Слюшай, давай знакомиться! — плотоядно прохрипел Исхаг, делая шаг навстречу.
Женщина взяла старт с такой пробуксовкой, что из-под сапог полетела ледяная крошка. Она успела заскочить за спасительную тяжелую дверь насосной и задвинуть железный засов. А брошенный любовник, чье сердце разрывалось от непонимания, колотил в железо прогарами и ревел на весь гарнизон:
— Стой! Я же Мамедов! Ты же сама интересовалась! Мнэ пэрэдали!
На счастье дамы, внутри был телефон. Подмога в лице мужа-мичмана и пары его крепких товарищей прибыла стремительно. Они застали Ромео в тот самый момент, когда он уже почти сорвал дверь с петель.
Били его жестко, молча и с глубоким пониманием флотской анатомии, стараясь не оставлять следов на лице, но гарантируя длительные проблемы с передвижением.
После того как экзекуция у дверей насосной станции завершилась, а бдительные мужья, тяжело дыша и поправляя сбитые костяшки пальцев, удалились во мрак, судьба Мамедова была предрешена окончательно. Столица, этот великий московский комбинатор и злой гений нашего гарнизона, философски докурил «Беломор», щелчком отправил окурок в сугроб и умыл руки. Пьеса была сыграна, занавес опущен, а главный солист отправился в бессрочную, глухую заполярную ссылку.
Исхаг Мамедов продолжал появляться на тропах, проложенных по сопкам возле полярного, выскакивая перед представителями женского пола как бес из табакерки.
Командование бригады, осознав, что изолировать этот пульсирующий сгусток либидо в пределах населенного пункта невозможно физически, сослало Исхага на остров Кильдин. На ту самую точку, что носит жизнеутверждающее название мыс Могильный. Это даже не край земли. Это голая, свинцовая скала, выплюнутая океаном на границе Баренцева моря, где из развлечений — только ржавые остатки береговых батарей, пронзительный ветер да истеричные вопли полярных чаек. Ни одной женщины на десятки миль вокруг. Абсолютный, стерильный вакуум.
Именно там, в условиях жесточайшей сенсорной депривации, мозговая деятельность Исхага, и без того не обремененная сложными нейронными связями, дала фатальный сбой. Тестостерон, который раньше хоть как-то сублимировался в походах по гарнизону и мечтах о большой любви, оказался заперт в замкнутом объеме. Не найдя естественных путей отхода, он закипел, прорвал кровяно-мозговой барьер и затопил лобные доли раскаленной лавой.
Там у Мамедова окончательно, бесповоротно и грандиозно снесло крышу. В какой-то момент земные женщины с их капризами, криками и тяжелыми сумками перестали его интересовать. Его сознание мутировало, отринув мелкую мирскую суету, и вышло на новый, запредельный уровень экзистенциального прозрения. Исхаг осознал свое истинное предназначение. Его грандиозный, стратегический калибр, которым его так щедро наградила природа, был создан не для банального размножения. Он был создан для Искусства. Для диалога с самой Вечностью.
Исхаг стал отшельником-эксгибиционистом масштаба полярного бассейна.
Его ритуал обрел черты строгой, почти мистической литургии. Каждое утро, когда над серыми волнами Баренцева моря вставало тусклое северное солнце, Исхаг поднимался на самую высокую скалу Кильдина. На нем была только флотская шинель — длинная, черная, развевающаяся на штормовом ветру, словно крылья гигантского ворона.
Он стоял на краю пропасти, гордо вскинув подбородок, и ждал.
Когда на горизонте показывался силуэт — будь то наш тральщик, возвращающийся с полигона атомный ракетный крейсер или случайный норвежский сухогруз — Мамедов делал глубокий вдох. Он распахивал шинель широким, царственным жестом, являя суровому северному миру свое обнаженное, обдуваемое арктическими ветрами естество.
Это было эпично. В этом жесте не осталось ничего от жалкой гарнизонной похоти. Это был вызов стихии. Одинокий титан, бросающий свое мужское достоинство в лицо бушующему океану и ледяным шквалам.
Говорили, что чайки, пролетавшие в этот момент над скалой, забывали, как махать крыльями, и камнем падали в воду от эстетического шока. Вахтенные офицеры на проходящих кораблях, глядя в цейсовские бинокли, крестились и молча наливали себе спирта. Акустики на американских подводных лодках класса «Лос-Анджелес», патрулировавших те квадраты, регулярно докладывали в Пентагон о странных низкочастотных вибрациях, исходящих с мыса Могильный — они не могли классифицировать этот звук, не догадываясь, что это просто ветер гудит, огибая монументальные формы обезумевшего матроса.
Он стоял там, сливаясь с пейзажем, неподвижный и страшный в своем величии. Человек, потерявший разум, но обретший гармонию. И, наверное, до самого конца своих дней, пока цинга или полярная стужа не забрали его, Исхаг Мамедов оставался единственным в мире маяком, который светил кораблям не ксеноновой лампой, а голой, первобытной правдой матросской души, доведенной до абсолютного абсурда.
Но остров Кильдин, при всей его свинцовой безысходности, не мог стать финалом этой эпической саги. Рухнула Империя, затрещали по швам границы, и флот, с облегчением выдохнув, выплюнул старшего матроса Мамедова в гражданскую жизнь. Исхаг вернулся в родные горы, гремя дембельским дипломатом и пылая нерастраченным первобытным огнем.
Родня, как водится на Кавказе, тут же постановила: парня надо срочно женить, пока он не натворил дел в масштабах района. Но тут в дело вмешалась генетика, беспощадная, как трибунал. Если ниже пояса природа одарила Исхага с щедростью античного скульптора, то на лице она явно отдохнула, причем в грязных сапогах. Кривые зубы, напоминающие противотанковые надолбы, и рябое от оспы лицо делали его похожим на неудачный дубль Франкенштейна.
Сватовство превратилось в демографическую катастрофу. Гордые горные девы, едва завидев жениха, бросали кувшины, с визгом уходили в альпийские луга и прятались в карстовых пещерах. Никакой, даже самый фантастический калым в виде отар жирных овец не мог заставить их спуститься обратно. Старейшины аула схватились за головы. Ситуация пахла позором.
А тут как раз полыхнул Карабах. Война, с ее циничной прагматичностью, всё спишет. Исхага, от греха подальше, спешно упаковали в камуфляж и отправили на передовую — защищать исторические рубежи и, по возможности, пугать противника одним своим видом.
Но фронтовая грязь, окопные вши и свист пуль не смогли перепрограммировать эту мятущуюся душу. Тестостерон, настоянный на пороховом дыме, требовал выхода. И в одно прекрасное утро, когда над перепаханными снарядами склонами повисла хрупкая тишина, Мамедов не выдержал. Он вылез на бруствер. Повернулся лицом к вражеским позициям, гордо вскинул рябую физиономию к небу и, распахнув камуфляжную куртку, явил опешившему противнику свой главный калибр.
Это была не просто демонстрация. Это была психическая атака, вызов самой смерти.
И надо же было такому случиться, что ровно в эту секунду на той стороне фронта, в замаскированном блиндаже, к наглазнику снайперского прицела ПСО-1 прильнула армянская снайперша.
Это была женщина трудной, монументальной судьбы. Природа обошлась с ней столь же сурово, сколь и с Мамедовым. Густая, сросшаяся монобровь, тяжелый взгляд убийцы и такая плотная, кучерявая растительность на теле, что черные волосы хищно выбивались даже из-под наглухо, до самого горла, застегнутой гимнастерки. Замуж эту валькирию не звали даже в самые отчаянные, мирные годы. Мужчины боялись ее больше, чем артиллерийского налета.
Она вела оптику по линии окопов, готовясь привычным движением нажать на спуск, как вдруг в перекрестии прицела возник ОН.
Снайперша замерла. Палец, уже выбравший свободный ход курка, дрогнул. Оптика безжалостно приближала детали, и перед взором одинокой, ожесточившейся женщины предстал не враг. Перед ней предстал монумент. Шедевр анатомической архитектуры, гордо реющий над линией фронта в лучах утреннего солнца.
В ее суровой, заросшей волосами груди что-то предательски екнуло. То ли проснулся древний, спавший летаргическим сном материнский инстинкт, то ли банальная женская тоска прорвала окопную броню.
— Такое добро портить — грех перед Господом, — прошептала снайперша, принимая единственно верное тактическое решение.
Она чуть сместила перекрестие прицела ниже и правее, аккурат на мясистую часть бедра, и плавно потянула спуск.
Выстрел хлестнул по ущелью. Исхаг ойкнул, подкосился и кубарем скатился в нейтральную полосу, обиженно прижимая к себе свое простреленное великолепие.
Дожидаться ночи валькирия не стала. Она перемахнула через бруствер, рывком преодолела заминированную нейтралку, взвалила скулящего от боли и неожиданности кавказского Ромео на свои могучие волосатые плечи и уволокла его к себе в блиндаж.
Что там происходило в первые часы плена — история, как и военные архивы, тактично умалчивает. Но доподлинно известно одно: на фронт они больше не вернулись. Любовь, вспыхнувшая между двумя генетическими катастрофами на фоне геополитического конфликта, оказалась сильнее приказов и национальных предрассудков.
Они дезертировали вместе. Перешли тайными горными тропами через границы, растворились в хаосе девяностых и осели в какой-то богом забытой турецкой деревушке.
Говорят, они живут там до сих пор. Исхаг хромает на простреленную ногу, но ходит гоголем, а его суровая жена готовит долму и варит чай в пятидесятилитровом самоваре и больше не берет в руки винтовку. И самое абсурдное во всей этой истории, доказывающее, что у мироздания весьма специфическое, но гениальное чувство юмора, — это их дети. Двенадцать штук. Глядя на этих отпрысков, заезжие туристы теряют дар речи. Ни одного кривого зуба, ни одной рябинки. От слияния двух абсолютных, эталонных некрасавцев на свет появились ангелы с картин Возрождения.
Природа, посмеявшись над родителями, отдала детям все долги с процентами. Ибо, как говорят на флоте, если долго и упорно смешивать два минуса, в итоге обязательно бабахнет жирный, красивый плюс.
|
|
12 |