Приятеля моего зовут Валерка. Инженер, светлая голова, гроза мракобесия в масштабах двух подъездов. Может сорок минут объяснять, что пирамиды строили египтяне, а не рептилоиды, и что плоскоземельщиков надо не лечить, а изучать — желательно с диктофоном. Сидим в кафешке возле его работы, где кофе так себе, зато недорого. Валерка добивает очередного заочного оппонента из интернета:
— Он мне пишет: «Антарктида — это ледяная стена». Стена, понимаешь! Мужику сорок два, у него дочь в универе!
А я к плоскоземельщикам, если честно, отношусь тепло. Пусть такой человек построит дом. Возьмёт уровень, выведет фундамент, положит венцы — и дом простоит сто лет. На шести метрах сруба кривизна планеты себя ничем не выдаст, хоть ты тресни. Живёт в плоском мире и в плоском мире абсолютно прав. Хуже, когда в плоском мире строят не дом, а жизнь. Лет этак на восемьдесят. Вот тут планета уже начинает загибаться — причём ровно под тем местом, где стоял хозяин. Тут Валерке прилетает пуш. Он глядит в телефон, и лицо у него делается такое благостное, как у человека, который поймал бога за бороду и раздумывает: стричь или отпустить?
— Вклад закрылся. Четыреста пятьдесят тысяч процентами. Вот так-то. Деньги должны работать. — Поздравляю. Тебе их, правда, в основном не дали, а вернули. — Это как вернули? Три миллиона как лежали, так и лежат. Плюс четыреста пятьдесят сверху. Ты вычитать разучился? — Я умею. Просто пока они лежали, вокруг всё подорожало процентов на девять. Двести семьдесят тысяч из этих трёх миллионов у тебя вынули тихо. Уведомления на такие дела почему-то не приходят. — Кто вынул?!
Он разворачивает ко мне телефон, как удостоверение.
— Ты глянь. Всё на месте. — В приложении — да. Число не поменялось. Оно вообще редко меняется, у него работа такая. — Мне девочка в банке сказала, ставка сейчас выше инфляции. Это её слова. — И правильно сказала. Сейчас выше. Первый раз за долгое время. Я не про это, Валер. Я против глагола «работать». Не работали они у тебя. Лежали и усыхали, а банк доплатил за усушку. С небольшим запасом.
Валерка смотрит на меня как на человека со стеной вместо Антарктиды.
— Ты сейчас мужик в кресле с моторчиком. Едешь вперёд, честно едешь, тарахтит, ветер в лицо. Только кресло стоит на транспортёрной ленте, а лента едет назад. И скорость ленты тебе сообщат потом. — Как потом? — Так. Ставку назвали заранее и точно, до десятой доли процента. А насколько всё подорожает за этот год, ты узнаешь, когда год кончится. Иногда лента медленнее тебя — вот как сейчас, ползёшь себе вперёд. Иногда быстрее, и ты с тем же победным лицом уезжаешь кормой. А бывает, что лента стоит на «Титанике». Сберкнижки у родителей спроси, они помнят. — Так там страна разваливалась! — Айсберги не предупреждают. Они просто плавают. — Может, и промахнёмся. — Может. Я не пророк. Я говорю только, что ты празднуешь моторчик.
Валерка отмахнулся и достал главный план всей жизни. План у него отполирован до блеска, он его предъявляет по любому поводу, как фотографию внуков.
— Накоплю десять миллионов, положу под процент — и всё. Полтора в год. Сто двадцать пять тысяч в месяц. На кой мне тогда пенсионный фонд с баллами? — Тебе эти пятнадцать процентов на сколько дали? — На год. — А план на сколько? — Ну… лет на тридцать. — То есть двадцать девять раз ты придёшь и возьмёшь то, что будут давать. По погоде. — Ну снизят. Ну до десяти. Всё равно миллион. — Ты заметь: банк вообще-то прекрасно умеет фиксировать ставку на двадцать лет вперёд. Просто в ту сторону, где платишь ты.
Валерка начал молча обдирать этикетку с бутылки минералки. У него так всегда, когда думает.
— И как оно обычно бывает, — говорю. — Процент примерно догоняет подорожание. Не обгоняет. Догоняет. Вот это норма, а не то, что сейчас. И тогда весь твой миллион с полтиной надо каждый год возвращать обратно в тело вклада. Просто чтобы десять миллионов оставались десятью, а не превращались в девять. — И на что жить? — На вклад. Отщипывая. Хватит его ровно на столько лет, на сколько хватит. Это, Валер, пенсия называется. — Какая пенсия?! — он аж привстал. — У меня капитал! — Капитал. Только пенсию хоть как-то индексируют. Плохо, криво, с отставанием — но индексируют. А твои десять миллионов так и будут лежать десятью миллионами. Числу-то что.
Он помолчал и говорит устало:
— Слушай. Ты можешь просто порадоваться за человека?
И вот тут мне стало неловко. Радоваться было чему. Восемь лет откладывал, не пил, не курил, ездит на своей «Ладе» пятнадцатого года и в отпуск не летал ни разу.
— Зато я не в ипотеке, — говорит он, отогреваясь. — Я честно коплю. А то отдашь банку три квартиры. Я, между прочим, за восемь лет удвоился. Было полтора миллиона, стало три. Не каждый так может. — Сколько тебе сейчас не хватает на квартиру? — Четыре. — А пять лет назад сколько не хватало?
Валерка посмотрел в потолок.
— Три.
За пять лет он отложил миллион. Дырка подросла на миллион. Всё сошлось. Причём миллионы у него одни и те же. И на квартиру, и на ренту. В плоском мире деньги умеют лежать в двух местах сразу. Принесли счёт.
— Рынок перегрет, — сказал Валерка. — Сдуется — тогда и войду. Ты вот мне лучше объясни: почему при продаже квартиры через пять лет налога нет? Государство всё-таки о людях думает.
Не думает оно о людях, Валера. Оно арифметику знает. Купил за шесть, через пять лет продал за девять. Прибыли ноль — метры отыграли подорожание всего остального, и только. Но по бумагам-то разница три миллиона, и налог с неё выходит под четыреста тысяч. То есть с человека надо взять четыреста тысяч за то, что его сбережения не сгорели полностью. Это уже не налог. Это чистосердечное признание с печатью. Вот и придумали льготу: подержал пять лет — свободен. Не от доброты. Просто есть вещи, которые лучше вслух не считать. Через неделю он приходит ко мне с трёхлитровой банкой яблочного сока. Сияет: ставки-то режут, а он успел перевложиться под тринадцать. Пока дают. Поставил банку, разлил, посмотрел на ценник и поморщился:
— Слушай, она ж в том году триста стоила. Теперь триста пятьдесят. Обнаглели совсем.
И чокается со мной этой самой банкой за свой финансовый успех. Я выпил свой сок. А что тут скажешь. Плоскоземельщик хотя бы дом построил. Ему круглая Земля не мешает — она большая, на ней всё ровно. А рубль маленький. И тоже круглый. Вот он-то как раз и катится.
