Анекдоты про летят |
Летят на воздушном шаре Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Тут вдруг буря заносит их черт знает куда. Видят они внизу человека. Ш. Х. спрашивает: - Сэр, где мы находимся? - (пауза) В корзине воздушного шара... ШХ доктору Ватсону: - Математик! - Почему? - Во-первых? он ответил, подумав. Во-вторых, его ответ был совершенно точен, а в-третьих его ответ был совершенно бесполезен!
|
Я люблю смотреть старые советские фильмы и вчитываться в титры.
Не из любопытства к именам. Из интереса к воздуху, который стоит за фамилиями.
Там фамилии были разными не только по звучанию. За ними стояли разные миры. Разная кровь, разная память, разная интонация, разный способ чувствовать смешное, страшное, родное, святое. Уже по титрам было видно: кино делали люди, пришедшие из разных внутренних вселенных.
А теперь включаешь современный фильм или сериал, смотришь титры и чувствуешь серую усредненность.
Не потому, что необычная фамилия сама по себе делает человека талантливым.
А потому, что исчезло главное - столкновение разных миров.
Когда в одном котле перестают встречаться разные менталитеты, на выходе получается бессортица.
Даже не третий сорт. Третий сорт все-таки сорт.
А тут - масса без породы. Продукт, в котором вроде бы все есть: картинка, звук, актеры, бюджет, сюжет. Нет только одного - внутренней необходимости. Нет напряжения. Нет трения. Нет жизни.
Настоящее искусство рождается там, где разные люди по-разному слышат мир.
Где один знает стыд так, как другой его никогда не знал.
Где один несет в себе гору, другой степь, третий двор, четвертый молитву, пятый войну, шестой тишину.
Где они не совпадают.
Где они мешают друг другу.
Где между ними летят искры.
А когда все делается внутри одной и той же среды, одним и тем же культурным слоем, с одной и той же осторожностью, то получается не искусство, а фасовка узнаваемого.
Но беда даже не в том, что эту бессортицу производят.
Беда в том, что ее потребляют массово.
Еще хуже - ее начинают потреблять с детства.
И вот здесь начинается самое грязное.
Потому что ребенка редко бросают в эту низкопробную жижу какие-то абстрактные "системы". Очень часто его туда опускают собственные родители.
Чтобы не мешал.
Чтобы занять.
Чтобы помолчал.
Чтобы дал выдохнуть.
Чтобы можно было спокойно заняться своими делами.
Экран становится няней.
Дешевая дрянь становится воспитателем.
Шум становится фоном детства.
И пока взрослому кажется, что он просто выкроил себе полчаса тишины, в ребенка в это время медленно закачивают внутреннюю бедность.
Самое страшное тут даже не в самом контенте.
Самое страшное - в капитуляции взрослого.
Многие боятся дурной компании на улице, но совершенно спокойно впускают дурную компанию в дом через экран.
Потому что она удобна.
Она не требует усилия.
Не заставляет разговаривать.
Не просит читать вслух.
Не зовет играть.
Не вынуждает быть живым родителем.
Она просто забирает ребенка.
А потом начинается удивление:
почему он не может сосредоточиться,
почему не выдерживает тишины,
почему не тянется к глубокому,
почему ему скучно там, где нет мельтешения,
почему живое кажется ему "нудным".
Да потому что чудес не бывает.
Что долго кормит душу, то ее потом и строит.
Если с детства кормить душу суррогатом, она привыкнет к суррогату.
Если с детства приучать сознание к плоскому, оно начнет бояться глубины.
Если с детства давать человеку только яркое, громкое, тупое и быстрое, он однажды сам начнет требовать именно этого.
И тогда нам будут рассказывать сказку, будто рынок просто дает людям то, что они хотят.
Ложь.
Спрос тоже выращивают.
Его лепят сизмальства.
Сначала ребенку подсовывают мусор.
Потом подростку подсовывают мусор посложнее.
Потом взрослому дают тот же мусор, только в дорогой упаковке.
И в какой-то момент человек уже не отличает свой вкус от того, что в него годами загружали.
Так вырастает массовый потребитель бессортицы.
А потом бессортица выходит за пределы кино.
Она приходит в речь.
В мысли.
В отношения.
В политику.
В мораль.
В представление о норме.
И вот тогда беднеет уже не экран.
Беднеет человек.
Поэтому вопрос не в том, почему современные титры стали серее.
Вопрос в другом:
кто и зачем с самого детства приучает человека жить без внутреннего сорта?
|
|
Я ПОМНЮ ВОЙНУ
Прежде всего помню бомбежки. В сорок втором, когда немцы рвались с юга на Рязань, мне было пять лет. Но Рязань не сдалась, и Москва устояла!
Помню вечер. В окне красный закат. Красные полоски по небу – от наших зениток. Немцы летят бомбить Рязань. И мы, каким-то образом, сразу различаем звук немецких самолетов. У них был гул особенный, прерывистый. Наши летели так: «Ууууууу!», а фашистские: «Уу! Уу! Уу! Уу!»…
Мы понимали, что иначе звучит тип немецких моторов. Страшновато от них было – жутко! Но мы четко замечали и их, немецкий страх. Наших зениток они побаивались и, бывало, разворачивались назад, сбросив свои бомбы где-то в поля, а не на город. Мы, мальчишки, тогда ликовали!
А еще помнится мне, бывало, вот-вот начнут бомбить, мама тащит меня в подвал, в бомбоубежище, а я – рвусь к окну: «Мама, обожди, дай мне в окошечко посмотреть!»…
Игрушки, помню, у меня в детстве были особые. Мне приспособили под них специально деревянный ящик. Но я вместо каких-то обычных игрушек собирал в него осколки снарядов…
У меня таких осколков было много, всех размеров и форм. Целое богатство по меркам моего детства! Если такой осколочек в человека попадал, его пробивало насквозь. Утром эти осколки, остывшие, валялись в Москве повсюду, прямо на дорогах.
И вот насобираешь их и у тебя сразу много диковинных игрушек! Я представлял себе, что это оловянные солдатики. Те, что поменьше, были солдатами, покрупнее – капитаны, самые большие – те уж ни дать ни взять – генералы.
К сожалению, семья пережила много переездов и мой ящик с этими «игрушками» военного детства не сохранился.
Меню тех лет тоже накрепко запомнилось мне, оно не менее замечательное было, чем «игрушки». В меню – клейстер, которым сейчас оклеивают окна в морозы. В клейстер добавляли сахарин, с каким-то свинцовым привкусом, чтоб в итоге получалось что-то более-менее сладкое. И вот эту химию мы ели…
Ну, это в городе когда жили, конечно! А когда приехали в деревню, там нас спасал натурпродукт – турнепс. Самая что ни на есть настоящая еда была!
А еще с малобойного завода, где жали подсолнечное масло, нам перепадал жмых, наша военная вкуснятина. Жмых – это то, что остается после отжима масла. Мы даже научились подразделять этот жмых на два вида: один коричневый, рассыпчатый, а второй черный, более плотный.
Иногда, конечно, была особая еда, как в мирное время. Мама работала в госпитале, она врачом была, и ей на семью изредка выдавали по два куриных яичка.
Это был праздник, о котором можно было мечтать!
Самое желанное было, чтоб мама сварила яйцо так, чтобы белочек был уже твердый, а желточек еще жидкий. Это называлось – «в мешочек». Это был деликатес высшего класса, просто сказка наяву!
И у меня тогда появилось такое выражение:
«Если бы я был товарищем Сталиным, я бы каждое утро ел яйцо в мешочек!»
Мне, ребенку, это кушанье казалось настолько заоблачно недосягаемым, что только великий вождь, представлялось мне, мог позволить его себе ежедневно.
И только в порядке особого исключения! Ведь яйцо в мешочек – это же верх человеческих возможностей, не иначе!
Спорить со мной было бессмысленно, да никто и не спорил.
Время было такое. Люди были – другие.
(с) Николай Дроздов
|
|
Другие не поймут…
“Как они смогли построить одну из самых успешных стран в мире посреди пустыни, где нет ничего кроме раскаленного песка?”
“Почему у них погибает так много офицеров? Они, что, воевать не умеют?”
“Как их экономика продолжает бить все рекорды, когда они воюют на семь фронтов?”
“Почему они танцуют в бомбоубежищах, когда на них летят баллистические ракеты?”
“Как в современной стране главным хитом года может стать песня про то, как их любит Бог?”
“Почему они постоянно везде опаздывают, но прибегают в бомбоубежище за 15 секунд?“
“Зачем каждый раз, когда у них начинается война, они ищут самые невообразимые способы как можно быстрее вернуться домой?”
“Как они могут орать друг на друга благим матом, а через 30 минут пить вместе кофе и смеяться над вчерашним выпуском скетч-шоу?”
“Каким образом они знают о своих врагах больше, чем те сами знают о себе?”
“Как учительница в школе может быть командиром танка в запасе?”
“Почему они больше всего смеются в самые тяжелые и страшные моменты?”
“Как они могут одновременно раздражаться на каждую мелочь в своей стране и быть готовыми умереть за нее?”
“Их девушек что, совсем не учили в детстве скромности и смирению?”
“Почему у них рядовый сотрудник может зайти к генеральному директору и 20 минут объяснять тому, что он упустил в управлении своей компанией?”
“Как они со всеми своими войнами, терактами и песчаными бурями раз за разом попадают в список самых счастливых стран мира?”
“Зачем они так кричат? Почему нельзя вести себя скромнее?”
“Почему в этой постоянно воюющей стране каждый погибший солдат становится главным событием дня, чтобы не происходило вокруг?”
“А их детей вообще кто-нибудь воспитывает?”
“Как они заставляют все самые хитрозакрученные экшн-фильмы выглядеть бледной пародией реальности?”
“Зачем им нужен целый день памяти? Минуты молчания вполне хватает…”
“Да почему они все давным-давно не сбежали оттуда?”
Они не поймут. Будут пытаться объяснять это поддержкой Америки, всемирным заговором или Венерой в пятом и во всех остальных домах. А мы будем знать ответ на каждый из этих вопросов. Мы так жили, и мы так будем жить, пока другие пытаются разгадать эту нерешаемую головоломку под названием Израиль.
С днем рождения, любимая страна!
Василий Говорухин
|
|
