Анекдоты про оказалось |
4152
О заслугах и их отсутствии
«Из под хвороста украдкой
Достает огромны вилы
И косу еще в придачу
Да лопату с мясорубкой, ууууу»
«Волосатое стекло»
В 90 был один раз случай… писал про него.
Тогда у нас была расхожая фраза про «заслуги» . Ну если тебе прет, то заслуг много. А если ты на каждом повороте ногами в жир въезжаешь, то , стало быть , заслуг у тебя дифицит.
«Заслугами» мы именовали относительно добрые дела при порицаемом законом образе жизни. Типа дал пизды соседу, но погладил его кота.
Так вот.
В тот раз мы видели типа с абсолютным нулем на градуснике заслуг.
Итак. Ночь, ПАЗик с «тяжелыми» (ОМОН) едет на базу. С работы. Принимали какого то особо опасного ару, сломали ему клюв с порога, оказалось , что это , сука, не он. На адресе. Был он, но ушел, а это по полу кровавые сопли размазывает не он. Падла такая. Добавили не ему с досады, что он-не он. Хотя хуй их разберет, ар этих.
Опера от ары в отказ, он им не нужен, но не отпускать же? Везут его в автобусе. Ара уже даже бубнить перестал распухшими губами, только всхлипывает временами и нудит еле слышно дудуком в ля миноре.
По дороге отняли в ларьке ящик пива, сидят, хлебают из горла. Бутылки -в окно. Одна падает на капот тонированного мерседеса.
Водила мерина начинает кипеш. Орет чего-то, хочет внимания. ПАЗик без надписей, окна зашторены, замечу.
Водитель ПАЗика едет, не обращая внимания на меринов гудеж, моргания фарами и мат. Но пацан упрям. Очень, видимо, хочет познакомиться.
Наконец, мерс подрезает автобус, тот встает .
Браток из мерина (прям по классике: красный пинжак с карманами, цепь на дубе том, свиноглазие и шея в три наката, подходит к двери и вежливо стучит в нее рукояткой пистоля.
Дверь открывается, босота вваливается в салон , открывает рот ..
И ловит катарсис.
На него приветливо лыбится 20 рыл в полном боевом обвесе.
Наступает мхатовская пауза.
Ее прерывает счастливый вой ары:
«Аймамаджанвоттымудааак!!»
Ара валится на пол и начинает конвульсировать.
Дверь закрывается, настроение в салоне резко повышается-только что палку срубили. Всю дорогу ару успокоить не могли, тот икал, плакал, выл и орал, что такого номера он даже в цирке не видел, и если раньще он горько сожалел о таком путешествии, то теперь готов купить билет на все выезды.
К чему я это вспомнил? На мой огороженный, опутанный колючей проволокой , оббитый острыми кольями участок влезли 4 шавки.
Прошлой осенью собаки убили мою Мотю прямо на веранде. В ответ я укрепил оборону ну и оправил всех окрестных блоховозов в радиусе 5км в те края, где , как говорил старик О’Генри , «опоссум сам слезает с дерева, не дожидаясь пока дерево срубят»
Как всякий параноик, я очень скрупулезен в своих пакостях. За время вендетты я накопил кучу скиллов, оборудования, приспособлений, химикатов и навыков в деле живодерства.
И тут нате, блядь. 4 напрочь лишенные всяких заслуг псины рычат на меня прямо в моем логове!
Охренеть. В округе на 1000 верст нет более гибельного для блоховозов места. И они приперлись именно сюда! Именно ко мне!
Чувствовал себя как комендант Майданека, когда ему ночью в ворота ломится толпа ортодоксов и требует помещения для бар-мицвы внука рэбе.
А он спросоня пырится на эту синагогу и не верит своим глазам. И ушам: 7-40 , что наяривает оркестр в ермолках, в тамошних обстоятельствах не совсем к месту.
Кошки смотрели на это все дикими глазами через окно.
Я у них теперь в огромном авторитете.
Надо бы с корейским рестораном, что ли , контакты установить. Я против бескорыстного злодейства.
|
4153
Он свернул шею конвоиру и прошел пешком больше тысячи километров по немецким тылам: как советский генерал дважды сбегал из плена и вернулся на фронт
Двадцать второе июня 1941 года генерал-майор Александр Бондовский встретил в своем кабинете. На часах было четыре утра, когда за окном начали рваться первые бомбы. Только что закончилось совещание по снабжению, все разошлись спать, и тут началось такое, что сон отменился сразу на несколько лет вперед. Его 85-я стрелковая дивизия стояла под Гродно, в двух шагах от границы. Бондовский успел вывести людей из лагеря до того, как немецкая авиация накрыла пустые палатки. Но это было только начало. Впереди его ждали два плена, два дерзких побега и больше тысячи километров пешком по вражеской земле.
В тот же день к нему привели сбитого немецкого летчика. Зенитчики сбили его после того, как наш истребитель протаранил вражеский самолет. Пленный вел себя нагло, не отвечал на вопросы, а сам спрашивал, скоро ли падет Минск. При обыске под его форменным кителем нашли гражданскую одежду. Оказалось, что если бы его подбили, он планировал затеряться среди местных жителей и продолжать разведку. Но куда больше генерала поразила история советского пилота, который пошел на таран. Бондовский разыскал его в медсанбате. Тот рассказал, что в полку дежурили всего два летчика — остальные уехали в театр в Минск. Эти двое взлетели без приказа. Старший политрук сбил два или три бомбардировщика, но его самолет подожгли. Раненый, он сел, пересел в другую машину и снова взлетел. Сбил еще один самолет, его опять подбили, он опять сел, пересел в третий истребитель и дрался, пока не кончились патроны. Тогда он ударил врага винтом. Выжил. Врачи насчитали у него больше десяти ранений.
Двадцать четвертого июня пришел приказ наступать на Гродно. Генерал понимал, что сил нет, но приказ есть приказ. Дивизия двинулась двумя колоннами. И тут начался ад. Девять с половиной часов подряд немецкие самолеты сменяли друг друга. Одна девятка бомбит, уходит, на ее место заходит вторая и штурмует с бреющего полета. И так без остановки с утра до темноты. Колонны были прижаты к земле, потери в орудиях, машинах и лошадях были чудовищными. Наутро бойцы тащили пушки на себе — лошадей перебили. Еда кончилась, патроны собирали у убитых. Несмотря на это, один из полков все-таки захватил старое стрельбище и редуты Гродненской крепости. Но потом пришел приказ отходить. Дивизия попала в котел.
Из окружения прорывались двумя группами. Одной повезло — она вышла к своим через три недели. Второй командовал сам Бондовский. Двадцать первого июля его группу накрыли у деревни Миляевка. Генерал назвался рядовым, чтобы остаться с бойцами. Их погнали в колонне на запад. На четвертый или пятый день, когда колонна проходила мимо деревни Дубенка, Бондовский переглянулся с товарищами, и они бросились на конвоиров. Убили троих и убежали в лес.
До своих он добирался полтора месяца. Питался тем, что давали крестьяне. Шестнадцатого сентября 1941 года вышел к линии фронта. Свобода продлилась чуть больше месяца. Двадцать первого октября при попытке переправиться через реку Десну он снова попал в плен. На этот раз судьба дала ему ровно сутки. Пленных загнали на ночлег в сарай. Генерал дождался момента, напал на охранника и свернул ему шею голыми руками. Вырвался один.
Дальше были два месяца одиночного пути через Новгород-Северский, Глухов, Рыльск и Курск. Зима наступала на пятки. Двадцать четвертого декабря у деревни Крюково он пересек линию фронта и вышел к своим бойцам. Если сложить весь пройденный путь от белорусской Дубенки до курского Крюкова, получится больше тысячи километров. Пять месяцев скитаний. Два плена. Два побега. Он единственный советский генерал, который смог провернуть такое.
Дома его встретили не с распростертыми объятиями. Четыре месяца контрразведчики проверяли, чем он занимался в плену и почему так долго блуждал по тылам. Обвинений не предъявили, но на фронт не пустили — отправили преподавать на курсы. Бондовский писал рапорт за рапортом, просился обратно в строй. Только в конце 1943 года его назначили заместителем командира корпуса, а потом дали дивизию. Воевал он успешно, но недолго. Двадцать третьего февраля 1944 года при форсировании Днепра попал под артиллерийский обстрел. Врачи ампутировали ему правую ногу. После госпиталя он снова преподавал, потом заведовал военной кафедрой в Полтаве. Уволился в запас в 1947 году. Умер в 1970 году в Иванове. На его кителе три ордена Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, орден Ленина и именное оружие. В Гродно есть улица его имени и памятник бойцам его дивизии, которые стояли насмерть в июне 1941 года.
|
|
4154
К истории https://www.anekdot.ru/id/1610155/ от 17.06.26.
Вы думаете, это сейчас началось? Сядьте дети в круг скорее, речь пойдет о гонорее.
Русская водка, Столичная и Московская!!! При СССР ее продавали на запад миллионов на 40-50 долларов в год максимум. Кому она была нужна, при наличии Абсолюта, Смирнофф и прочего. Но какой-никакой спрос был.
Тут надо понимать, что государству так-то ничего не принадлежит напрямую, а через различые государственные конторы. Конкретно права на бренды принадлежали конторе Союзплодимпорт. Эту контору в лихие 90-е приватизировал некий Шефлер и стал владельцем торговых марок водок. Какая тогда была обстановка? Законы о приватизации менялись если не ежеквартально, но регулярно подправлялись по результатам опыта эксплуатации. Т.е. то, как было приватизировано в марте, в ноябре бы не прокатило. Кроме того, в любом гараже С.Осетии из не всегда медицинского спирта и колодезной воды бодяжили Столичную, разливая в сполоснутые (а как вы мыли стаканы в автоматах с газированной водой?) бутылки из-под керосина. В 92-м году кто-то в Германии купил партию Столичной по выгодной цене и решил провести ее анализ. Оказалось, ее даже в канализацию нельзя выливать, требовалось уничтожать как химическое оружие.
Шефлер, не без помощи структур, не имеющих государственной аккредитации, остановил все левые производства на территории РФ и развернул нормальное производство в Калининграде. Продажа водки на западе росла, Смирнофф и Абсолют стали терять долю рынка. Смотрели Телохранитель с Костнером и Уитни? Что он там пил дома? И это еще 92-й. Были созданы марки фруктовых водок СтолиПич, СтолиАппл и другие. В 99-м водки продали на миллиард и заплатили 300 миллионов налогов. И тут государство проняло! Сразу после того, как тот, кого нельзя называть произнес, что "пересмотров итогов приватизации не будет", именно это и началось. Было сказано, что приватизация проведена с нарушением (для ноября, но не для марта!), было организовано государственное СоюзплодОимпорт, на которое в Роспатенте были просто переписаны права на водочные бренды без какого-либо решения суда. После этого были суды и в РФ и за границей. В РФ выигрывались все инстанции, кроме верховной, там в пользу государства решения принимались за час. Но Шефлер перенес производство из Калининграда на Латвиас Бальзам, и его водка перестала задерживаться российской таможней. За рубежом, где государство судилось за права на бренд, что только оно может продавать эту водку, а не Шефлер, оно с треском проигрывало. Или все замораживалось, а Абсолют и Смирнофф занимали освободившуюся нишу. Вы спросите, а как же знаменитая РУССКОСТЬ водки, бо, только из русского зерна водка может быть настоящей?! Просто, компании принадлежали спиртзаводы в Тамбове, которые поставляли спирт в Латвию. Но тучи нависли и над ними и тогда... Шефлер продал бизнес американцу! ВСЕ! Права на водку Столичная и Московская ушли в США. Их производят и продают американцы. Все, что хотело захапать государство, кануло в Лету. Иногда вы можете видеть жалкую горстку бутылок Столичной в супермаркетах средней руки, но это агония. СоюзплодОимпорт не имеет своих заводов. Тот же Кристалл имеет свои бренды Праздничная или Завалинка, ему не интересно выпускать Столичную и платить с каждой бутылки роялти за использование торговой марки, так что в России эта водка исчезает. Как, впрочем, и все остальное. Вот так хотели захапать и передать, думаете государству? Нет, нужным людям, сидящим на потоках. А получили шиш без масла.
|
|
4155
По информации информационного агентства "Панорама":
-----------------
В пресс-центре Московского государственного университета состоялась презентация нового мега-проекта российских математиков по внесению изменений в таблицу умножения – оказалось, что за последние столетия в ней накопилось несколько критических ошибок.
«Ситуация как с григорианским и юлианскими календарями, когда от века к веку из-за високосных годов разница между ними увеличивается. Так и с таблицей Пифагора, за прошедшие 4 тысячи лет появились разночтения», – сказал замдекана мехмата МГУ Иосиф Гольдштейн.
Стоимость реализации проекта «Обновление таблицы умножения» составит миллиард рублей, к его реализации планируется привлечь не менее 100 аспирантов, кандидатов и докторов наук из МГУ, СПБГУ, ИТМО и других крупнейших научных центров России.
К 2030 году учёные должны разработать отвечающую современным реалиям таблицу Пифагора. Также через 3 года будет запущен сайт, на котором россияне смогут бесплатно потренироваться в устном счёте.
Обновленная таблица умножения будет немедленно включена в очередной релиз мессенджера МАХ в качестве встроенного приложения.
-------------------
Будьте внимательны, если вы пользуетесь старой таблицей умножения. Не доверяйте ей слепо!
|
|
4156
Вовочке 20 лет. Однажды он обедал в ресторане, а за соседним столиком сидела девушка и недвусмысленно ему притопывала и подмигивала. Он не выдержал, подошёл. Оказалось, что девушка - датчанка, он ей понравился и т. д. Так слово за слово, стали встречаться. А однажды она его спросила: - Хотьел бы ко мнье переехать в Дания жить? Ну, парень говорит: хотел бы. Уехали они к ней в Данию, она вышла за Вовочку замуж. Прошло время, и стала она его спрашивать: - Милый, тебье не наскучильо у менья в Дания? - Наскучило, - отвечает Вовочка (муж). - А хочешь к себе домой в СССР? - Хочу! Однажды она ему протягивает газеты: - Фот, я купилья - на руськи язык. Прошитай, думаю - захоучешь ли фозвфращаться...
|
|
4157
Помер какой-то высокопоставленный маршал, и нашей похоронной команде выпала высокая честь хоронить очередного крупнозвездного клиента.
Прощание происходило в Доме офицеров, в том самом веселеньком особнячке салатового цвета напротив Театра Советской Армии, который идиот-архитектор сделал в виде звезды, видимой только с высоты запрещенного над Москвой полета.
Прибыли, как положено за два часа до начала прощания, это называется “ефрейторский зазор”. Потоптались по залам. А перед церемонией прощания получили приказ стоять у дверей и не уходить даже в случае ядерной войны.
И началось. Офицеров для прощального прохождения вдоль покойного согнали со всей Москвы. Я никогда не думал, что в столице столько бездельников, паркетных щелкунов и тыловых крыс. Их были десятки тысяч и они ползли мимо бесконечной зеленой гусеницей, скорбной, многоногой, с тысячами голов с застывшими оловянными лицами.
Монотонная зелень гусеницы изредка перебивалась черными вкраплениями офицеров военно-морских сил, человек по двадцать-тридцать, пропахших весенним бризом и водорослями.
Зрелище напоминало картины Босха, Брейгеля и Кранаха, завораживало своей мультипликативной масштабностью. Оно притягивало, гипнотизировало и не давало отвести взгляд. Была в нем какая-то удивительная болезненная красота.
Первые часа три лица сливались, были одинаковы, как пуговицы солдатских кальсон, на них было уставное одно на всех застывшее отсутствие всякого выражения.
Но пообвыкнув, взгляд стал замечать удивительные типажи. Прошаркал в общем скорбном потоке совершенно плоский человек. Если бы он положил свой узкий подбородок на свое же плечо, то боком легко прошел бы в десятисантиметровую щель.
Через полчаса прошел человек-вымя. У этого полковника было не лицо - вместо лица было именно вымя краснознаменной коровы-рекордистки с ВДНХ, гордости колхоза-миллионера, дающей рекордные надои.
Потом пошли более дикие животные. Кем офицер был в прошлой жизни, по некоторым лицам было ясно сразу. Испуганный суслик, кролик с умильно торчащими вперед зубками, хитрюга-лис, злые на весь мир глаза волка. Рыгая, переваливался бывший медведь, потом второй, третий… Опять суслик, да не один, а сразу трое, видимо из одного помёта. Потом процокал козёл, причем это была не козлиная реинкарнация, а натуральный козел, одетый в форму майора инженерных войск. Зато совершенно безрогий. Попадались белки, было много птиц, особенно косящих одним глазом дятлов. Орлиный профиль двухметрового полковника проплыл, чуть не зацепившись за дверной проём.
Пять часов пролетели, как под наркозом, а впечатление оказалось настолько сильным, что я начисто забыл имя усопшего маршала.
Игорь Сергеев
|
|
4158
[B]
Курьёз с килтом, или Как Николай штаны потерял[/b]
В истории балета, где всё выверено до миллиметра, а на сцене царит иллюзия невесомости и безупречности, иногда случаются такие форс-мажоры, что хоть стой, хоть падай. Один из самых ярких и смешных конфузов произошёл с Николаем Цискаридзе во время гастролей с романтическим балетом «Сильфида».
Всё началось с того, что артист, исполнявший главную партию шотландского юноши Джеймса, должен был выходить на сцену в традиционном национальном костюме — килте. Это само по себе добавляло спектаклю колорита, но для самого танцовщика стало источником невероятного приключения.
Накануне одного из представлений в Шотландии Цискаридзе сильно простудился. С высокой температурой он, приняв жаропонижающие, вышел на сцену, надеясь, что профессионализм и привычка помогут пережить спектакль. Однако лекарства сыграли злую шутку. От них и от невероятного напряжения в первом акте артист так сильно вспотел, что его костюм буквально «поплыл».
В антракте, когда все бросились спасать положение, костюмеры забрали одежду на сушку. И тут кроется тонкая, но критическая деталь. По правилам, под килт мужчины надевают специальное телесное бельё (стринги) и поверх него — дополнительные плотные чёрные трусы, чтобы избежать любого конфуза во время прыжков и вращений.
В суматохе костюмеры успели высушить и отгладить сам килт, но про чёрные трусы благополучно забыли. Цискаридзе, получив свой костюм, не заметил пропажи и вылетел на сцену во втором акте. Его ждал напряжённый танец с горки, полный прыжков, которые в балете так любит публика.
«А так как это балет, то я кручусь и прыгаю, — вспоминал позже артист в программе «Сегодня вечером». — И юбка… И чем больше я прыгаю, тем больше аплодисменты. Вот эти пол-акта даже кордебалет не выходит на сцену, и все уже, кто стоял за кулисами, девушки, приседали, хохотали. Потому что танцевал Джеймс, так сказать, налегке».
Зрители, не подозревая о подоплёке, были в восторге от эмоционального танца. А сам Цискаридзе, понимая всю пикантность ситуации, старался не смотреть на кулисы, где его коллеги-балерины, приседая от хохота, уже не могли работать. В один из моментов, когда ему удалось забежать за кулисы, костюмер буквально на ходу сунул ему забытые шорты, и артист дотанцевал спектакль уже в полной амуниции.
Однако на этом история не закончилась.
Сразу после спектакля, когда артист ещё не успел переодеться, в его гримёрку ворвалось разгневанное начальство. Руководители были бледны от ярости. Им доложили о «неприличном происшествии» на сцене, и они явились с намерением сделать артисту строгий выговор за нарушение приличий.
— Николай, какого батмана?! — грозно вопросил кто-то из них, имея в виду риторический вопрос «какого чёрта». — Что это было?! Тандю–жете, понимаешь ли...
Цискаридзе сделал крайне удивлённое лицо, будто понятия не имел, о чём речь.
— Где у тебя… — начальство многозначительно указало на килт, — ну… деталь гардероба?
— Ах, это! — Цискаридзе с преувеличенным спокойствием выдержал паузу, давая начальству вдоволь нанервничаться.
Затем он неторопливо поднял килт и продемонстрировал, что на нём уже были все положенные элементы костюма.
— Вот, смотрите! — сказал он с непроницаемым лицом. — Вам показалось. Это ваши проблемы, что вам что-то почудилось.
Начальство, хоть и знало правду, оказалось в дурацком положении. Выговор сделать было не за что — официально претензий к костюму артиста не было. Пришлось ретироваться ни с чем.
Цискаридзе же, оставшись в гримёрке, позволил себе улыбнуться. Он знал: иногда лучшая защита — это изобразить искреннее недоумение и сделать вид, что ничего не произошло. Особенно если на тебе надето уже всё, что положено, и доказать обратное невозможно.
Так этот конфуз и остался одной из тех закулисных историй, которые артисты рассказывают друг другу за чашкой чая, когда хотят поднять настроение.
|
|
4159
Вот такой сюжет: в компании (допустим, на отдыхе) появляется незнакомый человек, немолодой, небогато одетый, видно, что "из простых", и не особо речистый. Но вдруг оказалось, что на любую ситуацию у него готова глубокомысленная цитата. Получается, что этот грубоватый старик - выдающийся эрудит, остряк и философ.
Потом выясняется, что на самом деле он - уголовник, отсидевший двадцать лет в какой-то далекой зоне. Там в библиотеке были только три толстые книги. Он за это время выучил их наизусть, "подряд и вразбивку" - и вот теперь разговаривает цитатами из этиx книг.
Внимание, вопрос: какие это могли быть книги?
Первый комментарий: "Библия, Швейк, Война и мир."
|
|
4160
Шутка про корпоратив и вопрос к ген-директору: «А ты кто?!» навеяла. Реальная история. Дело было в одной из известнейших и продвинутых хай-тек компаний в Кремниевой Долине, в Калифорнии. Одно время карусель ген-директоров набрала обороты, так что они менялись каждые пол-года. Итак - пришли на очередное Общее Собрание, сидим чинно, ждем. Появляется неизвестный чел, залазит на подиум и начинает грузить обычный корпоративный навоз о положении в индустрии, о нашей роли в ней, миссии и цели, и как мы к этой цели прийдем семимильными шагами. Все тихо сидят и слушают. В конце доклада докладчик спрашивает: «Вопросы есть?!» Первый вопрос из зала: «А вы вообще-то кто?!» Ох, как он взвился! «Да я вообще-то уборщик! Тут вот закончил чистить ковры и по дороге забежал чтобы вас на трудовые подвиги вдохновить!» Оказалось - новый ген-директор.
Впрочем, и он через пол-года исчез - даже имени его никто не помнит.
|
|
4161
ГЕННАДИЙ
Позапрошлой осенью случилось вот что. В один из солнечных ноябрьских дней я увидела, что наши собаки радостно перебрасываются каким-то небольшим предметом. Оказалось, это холодная, твердая ящерица, которую они выкопали где-то на участке.
Ящерицу я отняла и положила в какое-то ведерко, да и забыла о ней, а через пару дней вспомнила! Ведро стояло в тепле. На его дне сидела и злобно смотрела на меня маленькими бусинами глаз вполне живая и довольно крупная для своего вида прыткая ящерица (Lacerta agilis), которую мы невольно вывели из зимнего анабиоза.
По выражению "лица" животного, мы сразу поняли - это ОН. И окрестили его Геннадием.
Когда-то я читала, что ящериц нельзя вводить в анабиоз повторно, поэтому мы решили подержать Геннадия в доме до весны, а потом выпустить в место обитания.
Геннадию обеспечили шикарные апартаменты. В большом контейнере у него было все: дом из кокосового ореха, подстилка из белого кварцевого песка, небольшой бассейн со свежей водой, специальная инфракрасная лампа для обогрева и даже большой камень под лампой, чтобы ящер мог распластаться и кайфовать на нём.
Сухой и замороженный корм для рептилий Геннадий есть не пожелал, поэтому нам приходилось раз в неделю мотаться по зоомагазинам в поисках живых сверчков и личинок.
Живой корм пришелся Геннадию по вкусу. Интересно было наблюдать за процессом его охоты. Он приближался к жертве короткими быстрыми шажками, надолго замирая между ними. Потом молниеносный рывок - и из пасти торчат только усы и лапки.
Геннадий вел праздную сытую жизнь на протяжении пары месяцев. Успел сменить старое пальтишко на новое - перелинял, похорошел и заметно подрос. На нас взирал с неизменной ненавистью и злобно шипел, если к нему подносили руку.
Временами в пароксизме тревожности Геннадий бросался на стены контейнера и молотил лапами со скоростью самолетного пропеллера, тщетно пытаясь выбраться наружу. Но стенки контейнера были высокими и скользкими, и нас это не особо беспокоило.
И напрасно! Однажды ночью изрядно поправившийся и окрепший Геннадий таки умудрился сбежать из своей спа-тюряги.
Жилище его, надо сказать, размещалось в комнате, где у нас было нечто вроде склада - или как называется то место, куда закидывается все не особо нужное? В общем, с кучами коробок и барахла по углам. Ну ладно, подумали мы, в сельском доме круглый год полно пауков, которыми Геннадий запросто может питаться. Поставили ему на пол его лампу с подогревом и бассейн и в целом успокоились.
Однако душа вольнолюбивого Васко да Геннадия не терпела никаких границ, и буквально через пару ночей он дерзко выскользнул из-под двери склада (я совершенно не подумала, что он может просочиться в такую щель!).
Пройти ему удалось буквально метра два.
После чего он окончательно потерял голову и...
. . . .
И всё. Потерял голову и хвост. Потому что наши коты, хоть и не выросли на природе, но прекрасно научились ловить мышей после переезда в деревню. А уж какая там мышь, меховая или не очень, они не разбирались.
Сик транзит глория геннадиус...
@soba4echnaya
|
|
4162
[B]Констанца, 1946–1947[/b]
[i]Рассказ Лиды[/I]
Меня зовут Лида. Мне шесть лет. Мы приехали в Румынию в августе 1946 года. Папа — Павел Петрович — служит здесь интендантом Советской Армии. Мама — Анна Николаевна — поехала с ним. И я, конечно, тоже.
Поселились мы в городе Констанца. На бульваре Регины Марии (Королевы Марии). Дом был большой, старый, принадлежал одному зажиточному румыну. У него был ресторанчик, а ещё он сдавал квартиры – несколько двухэтажных домов в глубине двора. Наша квартира находилась на втором этаже. Ресторан стоял на проспекте Регины Марии, второй дом от перекрёстка с второстепенной улицей.
Сначала я не знала, что мы в чужой стране. Для меня это был просто новый город. Тёплый, южный, с широкими улицами и зелёной травой, которая не желтела даже зимой. Один раз выпал снег — он лёг на газон и быстро растаял. Больше я снега не видела за всю зиму.
[u]Уклончивый ответ[/u]
Однажды мы с папой и мамой пошли в порт. Там стояли наши военные катера. Я тогда ещё не знала, что это такое — просто большие корабли с красными звёздами. Мы подошли к одному из них. На палубе колол дрова юнга — парень лет шестнадцати, наверное.
Папа окликнул его:
— Здравия желаю! Ну что, как дела? Куда направляетесь?
Юнга ответил не по уставу, но как надо. Он поприветствовал папу, а на вопрос о планах ответил уклончиво: «А кто его знает? Куда капитан прикажет, туда и пойдём...». Папа не стал допытываться. Он был военным и понимал, что матросы и солдаты не должны говорить о маршрутах даже своим, даже если спрашивает офицер, хоть и "сухопутный".
Мы пошли дальше. Я запомнила запах моря и дерева, которое кололи на дрова. И ещё — как важно военному не говорить лишнего.
[u]Баня[/u]
Несколько раз мама брала меня с собой в баню. Это было необычное место. Раздевалка находилась на втором этаже. Там было очень чисто — на полу лежала мягкая ковровая дорожка, а стены были украшены зеркалами до потолка.
Лестница, ведущая вниз, была светлой и гладкой — мама сказала, что она мраморная. Лестницу тоже покрывала ковровая дорожка. На первом этаже была сама помывочная — кафель, душевые, скамейки. За отдельную плату можно было принять ванну, но мама не стала заказывать — мы просто помылись под душем.
Я потом, уже взрослой, вспоминала эту баню как что-то почти сказочное. Советские бани были попроще, без ковров и мрамора. Но они были свои, родные. А здесь было чужое, но очень красивое.
[U]Как я ходила в штаб[/u]
Мама как-то отправила меня в штаб к отцу — передать обед. Она вывела меня на улицу Королевы Марии и сказала:
— Иди всё прямо-прямо. Придёшь в штаб.
Я знала дорогу. Мы уже бывали там раньше. И я пошла. Прошла километр, наверное, может, чуть больше. Передала корзинку с едой, и вернулась.
Тогда мне это казалось простым делом. А через много лет я поняла, что мама рисковала — отправить шестилетнюю девочку одну по чужому иностранному городу. Но тогда люди были другими. Или просто не думали об опасностях – война же закончилась...
[u]Рынок и румынские слова[/u]
Мама часто ходила на рынок. Иногда она брала меня с собой. Несколько раз мы ходили туда с девушкой, которая работала в ресторане у хозяина и свободно говорила по русски. Видимо, её родители приехали сюда из Бессарабии ещё до революции.
Мы переходили широкий проспект Короля — бульвар, где ездили машины. Светофоров и регулировщиков тогда не было. Мы останавливались на краю, ждали, когда машин станет меньше, и бежали. Проспект был метров пятьдесят, не меньше.
Позже я узнала, что это был проспект Кароля 1 (ударение на первый слог). Но мы не знали подробностей и называли его, как слышали.
Я запомнила несколько румынских слов:
Лаптэ — молоко.
Пынэ — хлеб.
Буна зия — добрый день.
Ла реведерэ — до свидания.
Мулцумэск — спасибо.
Шти романэшти – по румынски говорите?
Нищие часто просили хлеба. И я слышала это слово — «пынэ» — снова и снова. А уличные торговцы кричали, предлагая свой товар. Я запомнила это как «Акуджи!». Папа потом объяснил мне, что это просто рыночные выкрики — «Кому молока?», «Кому того-то?».
[u]Соседская драка[/u]
В соседнем доме жил один служащий — не военный, но в красивой форме. Однажды к нему пришёл знакомый. Они выпили, повздорили и вышли на улицу выяснять отношения. Дрались они не кулаками, а пощёчинами. Я смотрела из окна вместе с родителями.
Папа посмеялся:
— Наши бы тут устроили… А эти – как барышни.
А оказалось, что в Румынии были такие законы: если бьёшь открытой ладонью — статья легче. Если кулаком — хуже. И тот приятель был из полиции. Вот почему они дрались так «интеллигентно».
[u]Рождество[/u]
На Рождество или Новый год — я уже не помню точно — хозяева принесли нам традиционное румынское блюдо. Свинину, запечённую с черносливом. Хозяева были православные, как и мы, но церковный календарь у них был григорианский, так что религиозные праздники не совпадали. Я запомнила это — что у них всё смещено, не как у нас.
[u]Бунт[/u]
В ноябре 1946 года в Румынии прошли выборы. Победили коммунисты. Но часть населения была недовольна — они считали, что большевики подтасовали результаты. И они устроили бунт.
Напали и на воинские части. Погиб наш часовой.
Тогда семьям советских офицеров приказали сидеть по домам и не выходить на улицу.
И в тот день я увидела папу на белом коне.
Он прискакал домой среди бела дня, при оружии. Проведать нас, убедиться, что мы живы. Предупредить — за забор не выходить.
Он поговорил с мамой, посмотрел на меня, кивнул, а потом ускакал обратно.
Я запомнила этот образ на всю жизнь. Папа на белом коне. В военной форме. Серьёзный.
[u]Трамвайные рельсы[/u]
Я тогда не знала, но уже потом, когда выросла, папа рассказал мне, что трамвайные рельсы в Констанце — одесские. Румынские фашисты, отступая из Одессы, забрали их с собой и перевезли сюда. Я помню, как ходили трамваи по этим рельсам, и не знала, что они с советской земли.
Кстати, в Констанце следов войны почти не было.
[u]Возвращение[/u]
В марте 1947 года папина служба в Румынии закончилась. Мы вернулись в Магнитогорск.
Мне было шесть с половиной лет. Я увезла с собой несколько румынских слов, образ папы на белом коне, вкус рождественского угощения и память о чужом южном городе, где трамваи ходят по одесским рельсам.
С тех пор прошло восемьдесят лет. Но я помню почти всё...
|
|
4163
Жена послушалась одну премудрую старушку и заказала магнитные стельки. Потому что знакомые бабульки той старушки уже тоже заказали себе сиё полезное изделие и остались премного довольны.
Почитал вложенную в товар бумажку. Оказалось, что спектр улучшения аспектов здоровья весьма широк. От болей в ногах, сердце, лёгкие, зрение, бессонница до гонореи, поноса и золотухи. Полагаю, что и некоторых мёртвых на ноги поднимает.
Посмотрел в сети. Ссылки только на магазины. Нет мнений врачей или учёных. Молчит Википедия. И даже везде ссущий ИИ ни гу-гу.
P.S. Заходил в гости к основоположнице вирусных покупок. Очень хвалила. Потом узнал, что она чудо-стельки носит магнитами вверх, то есть наоборот. И даже так помогает! Скажу ей как надо, будет бабочкой порхать.
|
|
4164
рассказ не мой
***
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Но про палубу сторожевого корабля Северного флота в Писании благоразумно умолчено.
(Апокрифическое флотское предание)
Британский математик Джон Литлвуд, человек, несомненно, выдающегося ума и комфортной академической прописки, однажды вывел закон чудес. Согласно его выкладкам, чудо — это событие особой значимости с вероятностью один на миллион. Литлвуд посчитал время бодрствования человека, количество событий в секунду и пришел к выводу: при таком математическом раскладе чудо должно происходить с каждым из нас примерно раз в месяц. Если брать всю жизнь, утверждал британец, шанс один к миллиону — это сущий пустяк.
Читал я эти выкладки много позже, сидя в теплом кресле, и думал: засунуть бы этого Литлвуда в город Полярный образца тысяча девятьсот девяносто второго года. На пирс, где швартуются сторожевые катера охраны водного района. Там бы его математика дала трещину шириной с Марианскую впадину. Потому что в Полярном чудес не было. Чудом там считалось, если на камбузе давали масло, если командир сходил на берег трезвым и если ветер с Баренцева моря не пытался вырвать твою душу через уши. Вероятность этих событий стремилась к отрицательным величинам.
Но однажды чудо к нам все-таки прислали. Прямо с распределителя ПТК. Чудо было невысокого роста, носило шинель, стоящую колом от фабричной пропитки и мороза, имело оттопыренные уши и откликалось на имя матрос Иван Чудов
Эту историю автор услышал в Полярном от матроса того самого корабля, когда рядом у стенки стоял корпус К-407. Полярный тогда был не город, а форма наказания, выданная Северным флотом под видом места службы: ветер, бетон, ржавчина, мокрая шинель и вечное чувство, что Господь сотворил мир, а потом махнул рукой на Кольский полуостров.
Матрос рассказывал про СКР «Задорный» — большой сторожевой корабль проекта 1135 «Буревестник». Красивая серая дура, ощетинившаяся железом, гордостью и корабельным идиотизмом. В бригаде его, конечно, звали «Задротный» — потому что народ у нас всегда сначала крестит, потом уже читает документы.
И вот на этот корабль однажды прибыл матрос Ваня Чудов.
Ваня был из Харькова. Но говорил на таком чистом русском, что любой московский диктор рядом с ним казался уроженцем дизельного отсека. Говорил ясно, мягко, без понтов и без этой интеллигентской плесени, когда человек не мысль выражает, а пытается доказать, что у него дома есть книжная полка.
Главная беда Вани была не в том, что он был слабый. И не в том, что он был глупый. Он как раз глупым не был. Главная беда Вани заключалась в том, что он был искренний.
А искренний человек на боевом корабле Северного флота — это примерно как белая скатерть в машинном отделении. Вроде бы вещь хорошая, даже праздничная, но совершенно непонятно, зачем она здесь и кто её сейчас первым испачкает.
Ваня почему-то верил, что экипаж — это единая семья. Что старшие товарищи существуют для наставления младших, а не для того, чтобы ночью завязывать им рукава морским узлом и наливать в ботинки холодной воды. Он верил в Устав. Не как проверяющий из штаба, который верит в Устав с целью кого-нибудь трахнуть в мозг, а по-настоящему. Как в Псалтирь. Как в таблицу умножения. Как в маму.
Система такого простить не могла.
Сначала его послали за ведром клиренса. Потом — заточить якорь. Потом — узнать у боцмана, где хранится запасной ватерлиний. Ваня ходил, спрашивал, возвращался и спокойно докладывал, что клиренс, по словам механика, в твёрдом виде не выдаётся, якорь по законам физики точить бессмысленно, а ватерлиния, судя по объяснениям боцмана, проходит не на складе, а по корпусу корабля.
Годки задумались.
Потом началась педагогика попроще. Ночью Ване связали робу, в ботинки налили воды, бушлат перед построением спрятали. Обычный молодой матрос после этого должен был материться шёпотом, чистить гальюн и постигать древнюю флотскую мудрость: «Не высовывайся, и, может быть, тебя не заметят».
Но Ваня Чудов пошёл к командиру БЧ.
Не жаловаться. Нет. Это было бы понятно. Стукачей на флоте не любили, но природа их была ясна. Ваня пошёл выяснять моральную природу конфликта.
— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться. Я хотел бы понять, в каком месте нарушил внутреннюю гармонию коллектива.
Командир БЧ-2, человек с печенью, наполовину состоявшей из «шила», а наполовину из ненависти к штабу бригады, посмотрел на мокрые ботинки Вани, на лужу у порога и понял, что мир снова повернулся к нему неуставной частью.
— Пошёл вон отсюда со своей гармонией, пока я тебя к пушке вместо снаряда не привязал.
Ваня кивнул и ушёл.
Но механизм уже заработал.
Спрятали бушлат — Ваня к старпому: мол, утрата казённого имущества снижает личную боеготовность и бросает тень на корабль. Заставили драить палубу зубной щёткой — Ваня к замполиту: каков воспитательный смысл использования предметов личной гигиены не по назначению и есть ли на это методические рекомендации ГлавПУРа?
Офицеры начали бояться его больше, чем проверки из штаба. Потому что проверка из штаба хотя бы враг понятный: приехал, нагадил в душу, выпил у командира и уехал. А Ваня был стихийным бедствием нравственного характера.
Старослужащие решили, что он крыса. Очень хитрая. Глубоко законспирированная. Возможно, засланная особистом.
И вот однажды в душевой его зажали пятеро. Старшина Сидоренко стоял впереди, намотав ремень с латунной бляхой на кулак.
— Ну что, философская падла, достучался? Сейчас мы тебе гармонию по всем чакрам раскидаем.
Ваня стоял голый, худой, белый, с рёбрами, торчащими как шпангоуты у недостроенного катера.
— Я не стучал, товарищ старшина. Я ни разу не назвал вашей и ничьей фамилий. Я просто хотел понять, в чём моя вина. Если я плохой моряк — научите меня. Если я всё делаю по Уставу — зачем вы ломаете порядок?
И тут Сидоренко завис.
Потому что бить наглого можно. Ленивого можно. Борзого можно. Даже стукача можно — это почти санитарная обработка коллектива.
Но бить человека, который голый стоит у кафельной стены и просит научить его правде, было как-то нехорошо. Даже страшно. Как икону пнуть. Или плюнуть в колодец, из которого потом самому пить.
Сидоренко опустил ремень.
— Иди оденься, убогий.
С этого дня Ваню перестали бить.
Не из гуманизма, конечно. Гуманизм на Северном флоте если и водился, то только в консервированном виде и по большим праздникам. Просто все поняли: Ваня — юродивый. А юродивого трогать нельзя. Море потом взыщет.
Зато вскоре выяснилось, что Ваню можно применять.
Например, против интенданта, мичмана Шкуро, начальника продовольствия. Шкуро воровал так широко, что это уже не вызывало возмущения — только профессиональное уважение. Тушёнка, масло, сгущёнка исчезали в его кладовой, как грешники в аду, а в столовой личный состав ел перловку, от которой даже крысы становились философами.
И тогда к Ване подошли.
— Вань, Родина нам по норме мясо выделяет. А в котле — кости и комбижир вместо пятидесяти грамм сливоченого. Это же подрыв боеготовности. Ты бы сходил к мичману. Только по-человечески. Как ты умеешь.
Через десять минут Ваня стоял у провизионки.
— Товарищ мичман, разрешите обратиться. Я изучил нормы продовольственного довольствия. Скажите, по какой объективной причине калорийность пайка не соответствует условиям службы в Заполярье? Если продуктов нет — мы потерпим. Но если они есть, а личный состав их не получает, то возникает подозрение в должностном преступлении. Я хочу разобраться, чтобы не думать о вас плохо,и не докладываь командованию...
Шкуро, державший в руках сумку с тушёнкой, побледнел так, будто перед ним стоял не матрос, а Страшный Суд с зачитанной книжечкой приказов Министра обороны. Он уже был наслышан о праведном Чудов.
С этого дня масло в каше и на столах появилось.Больше. Ровно настолько, чтобы Ваня больше не приходил.
Но настоящее чудо случилось зимой, перед Новым годом.
«Задорный» стоял у пирса в Полярном. Рядом ошвартовался большой противолодочный корабль — здоровая океанская скотина, экипаж которой смотрел на овээровцев как на дворовых собак при породистых волкодавах.
Ваня вынес мусор. На пирсе курили чужие годки.
— Эй, чучело овээровское! Сюда иди!
Ваня подошёл.
— Упал, отжался пятьдесят раз.
— Товарищ матрос, вы не имеете права отдавать мне такой приказ. Мы в равных званиях и из разных экипажей.
Чужой амбал поперхнулся дымом, схватил Ваню за грудки и швырнул в грязный сугроб у кнехта.
На борту «Задорного» это увидел Сидоренко.
Тот самый Сидоренко.
Он выкинул окурок, побледнел и сказал тихо, почти ласково:
— Э. Стоп, скотины! Это наш придурок.
Через несколько секунд с трапа посыпались люди. С монтировками, ключами, в тапках, в шинелях, кто как был. Бежали молча. Не за честь корабля. Не за устав. Не за социалистическое отечество.
За Ваню.
Потому что своего юродивого чужим бить нельзя. Это уже не дедовщина. Это святотатство.
Драка была страшная. Били молча, по-флотски, без художественной самодеятельности. Бэпэкашники были крупнее, их было больше, но овээровцы дрались с таким остервенением, будто защищали последнюю банку сгущёнки от НАТО.
А Ваня бегал между ними, с рассечённой бровью, и кричал:
— Товарищи, рОдные! Прекратите! Мы же один флот!
За что получил ещё раз локтем, упал, поднялся и снова полез разнимать.
Разогнал всех дежурный по бригаде с патрулём.
Вечером в кубрике пахло йодом, спиртом, мокрой шерстью и великим флотским воспитанием. Сидоренко сидел с заплывшим глазом. Звягинцев молча достал бутылку «шила» и поставил на стол.
— Лечитесь, защитники Отечества.
Ваня сидел в углу кубрика. Губа разбита, глаз заплыл, вид мученический, но не обиженный.
Сидоренко налил, выпил, посмотрел на него одним глазом и сказал:
— Ваня, ты, падла, нас бесишь. Мы тебя не любим. От твоей правильности у нормального человека в голове говно закипает. Но если ещё хоть одна сука с другого борта на тебя криво посмотрит — мы им корабль на металлолом разберём. Понял?
Ваня поднял на него свой светлый, совершенно неуместный на Северном флоте глаз.
— Понял, товарищ старшина первой статьи. Спасибо за доверие. Но смею вас заверить, разбирать их крейсер на металлолом нет никакой оперативной необходимости. Пока вы отвлекали их личный состав несанкционированным физическим контактом, я предпринял меры административного реагирования.
В кубрике повисла тяжелая, недобрая тишина. Сидоренко медленно опустил кружку на стол.
— Какие еще меры, Ваня? — настороженно спросил он.
— Видите ли, — Чудов поправил воротник порванной робы, — в ходе инцидента я обратил внимание, что верхний вахтенный у трапа БПК покинул свой пост, чтобы принять участие в драке. Согласно Уставу гарнизонной и караульной службы, оставление боевого поста недопустимо. Как бдительный матрос, я был обязан обеспечить безопасность судна союзных сил. Я поднялся к ним на борт.
У Сидоренко начал мелко дергаться глаз.
— И? — выдохнул старшина.
— На мостике у них также оказалось пусто, — кротко продолжил Ваня. — На столе лежал раскрытый вахтенный журнал, что является грубейшим нарушением режима секретности. Я изъял его для передачи в особый отдел. Далее, на переборке, без надлежащего присмотра висели ключи. Судя по красным биркам, это ключи от арсенала и сейфа с секретной документацией. Во избежание их попадания в руки диверсантов, я реквизировал их тоже.
Ваня расстегнул свой безразмерный бушлат и аккуратно выложил на стол тяжелый, прошитый суровыми нитками вахтенный журнал крейсера первого ранга и гигантскую связку ключей.
Кубрик перестал дышать.
— Затем, — голос Вани звучал так же ровно и умиротворенно, — спустившись в офицерскую кают-компанию, я обнаружил на столе недопитую бутылку коньяка и закуску. Распитие спиртных напитков на борту боевого корабля категорически запрещено. Я конфисковал коньяк, а чтобы предотвратить дальнейшее разложение дисциплины их командного состава, я счел своим долгом скрутить с переборки их корабельные часы и барометр. Они висели криво.
Рядом с журналом легли массивные медные часы и новенький, сияющий барометр.
— Ну и напоследок, — Ваня виновато потупился. — Уходя с их борта, я обратил внимание, что их Военно-морской флаг на флагштоке закреплен с нарушением морской практики и сильно истрепался на ветру. Я снял его, чтобы постирать и зашить дырки. Вот он.
Чудов достал из-за пазухи огромное, сшитое из тяжелого шелка полотнище кормового флага противолодочного крейсера и аккуратно положил его поверх изъятого арсенала.
В тишине было слышно, как в соседнем отсеке гудит трансформатор. Экипаж БЧ-2 смотрел на стол. Они не просто выиграли драку. Благодаря бюрократическому аутизму одного человека, они только что всухую, без единого выстрела захватили флагманский корабль, лишили его секретности, обезоружили командование и спионерили знамя. Это был акт абсолютного, кристально чистого государственного пиратства.
Дверь кубрика скрипнула. На пороге снова стоял капитан-лейтенант Звягинцев. Он пришел за забытой на столе зажигалкой. Офицер окинул взглядом натюрморт на столе: вахтенный журнал, ключи от арсенала, барометр и скомканное знамя крейсера.
Звягинцев долго молчал. Потом он взял со стола открытую бутылку корабельного спирта. Не наливая в кружку, он сделал три долгих, глубоких глотка прямо из горла. Вытер губы рукавом.
— Сидоренко, — хрипло, но удивительно спокойно сказал командир БЧ-2.
— Я! — подскочил старшина.
— Завтра утром мы не будем сдавать это добро в штаб.
— А что мы будем делать, товарищ капитан-лейтенант?
Звягинцев посмотрел на Ваню с выражением глубочайшего мистического трепета.
— На рассвете, — произнес офицер, — мы отправим Чудова к их командиру в качестве парламентера. Будем требовать контрибуцию сгущенкой и тушенкой. А если они откажутся — Ваня пойдет к ним еще раз и по уставу проверит у них исправность чего-нибудь еще. Выдайте этому флибустьеру чистое белье и двойную пайку. И спрячьте флаг, пока нас всех за измену Родине не расстреляли.
С тех пор БПК стоял у пирса тихо, как мышь под веником, а при виде идущего по пирсу сутулого матроса с глазами спаниеля, океанская элита нервно отворачивалась и спешно проверяла пуговицы на бушлатах. Ибо против лома нет приема, а против лома, завернутого в Корабельный устав, бессилен даже весь Северный флот.
Автор Аркадий Авдей.
|
|
4165
У китайской пары родилась славяночка
У семьи из города Яньчэн родилась дочь с необычной для них внешностью — светлыми волосами и голубыми глазами. История быстро стала вирусной, но объяснение оказалось вполне научным.
Пара сначала даже заподозрила ошибку в роддоме. Однако ДНК-тесты подтвердили, что девочка — их родная дочь. Разгадка нашлась в семейной истории. Её прадед был родом из России, который много лет назад переехал в Китай и создал там семью.
Как объясняют специалисты, речь идёт о рецессивных генах — они могут «скрываться» в нескольких поколениях и проявиться неожиданно. В этой семье такие гены передавались по мужской линии, но внешне не проявлялись, пока не «активировались» у девочки. До этого в семье рождались только мальчики.
При рождении ребёнок ничем не отличался от других, а характерные черты начали проявляться только к первому году жизни. Сегодня девочка растёт обычным ребёнком, а её история стала наглядным примером того, как генетика может удивлять даже самих родителей..
|
|