Анекдоты про оконном |
Вернувшись поздно домой муж лег спать в отдельной комнате. Услышав
ночью возгласы жены, поспешил к ней. Но ему лишь удалось увидеть, как в
оконном проеме исчезает фигура мужчины.
- Он меня изнасиловал! - восклицает жена.
- Так что же ты сразу не кричала?
- Я думала, что это ты, до тех пор, пока он не принялся во второй раз!
4905- Ты довольна своим мужем?
- Да, конечно, но он такой избалованный... Всегда, когда начинает
стирать пеленки, хочет, чтобы я читала ему вслух газеты!
|
Не читать слабонервным.В качестве эпиграфа.Арахнофобия (от др.-греч. ?????? — «паук», др.-греч. ????? — «страх») — частный случай зоофобии, боязнь паукообразных, относится к числу самых распространённых фобий. Людей, страдающих арахнофобией, называют арахнофобами. У некоторых арахнофобов гораздо больший страх может вызывать даже не сам паук, а изображение паука.
Я-арахнофоб.И я не стыжусь этого.Я не понимаю,как можно не бояться здоровенной восьминогой хуйни с мандибулами в пол-сантиметра,которая поселилась в твоем туалете или пантри.Которая может упасть тебе на голову в самый неподходящий момент.Ладно еще я-меня не жалко.Но есть жена,есть сын.И поэтому я борюсь с членистоногими как Конфедерация с северянами.В нычке у меня не так много вещей,но дихлофос есть.На днях,занимаясь геноцидом одной особи,я,сам не знаю почему,вспомнил детство.
У бабушки в деревне был небольшой домик.Сеновал,хлев,огроменный огород,обычный деревенский дом.Я ездил туда на лето.Лето в деревне,особенно там где есть много травы(ну деревня же),и болото неподалеку-это рай для комаров.Кровопийцы не давали покоя днем-жрали старших,пока возились с картошкой,жрали меня,пока пытался слопать клубники или крыжовника.Они не давали покоя ночью-засыпать,падлы,мешали,а заснешь-начинали кушать.Бабушка озаботилась покоем внука и на окнах,обычно открытых на ночь для проветривания,появилась марля.Обычная марля,закрепленная кнопками.Спать стало на порядок спокойней.
Одним утром я,как всегда,пришел на кухню,ожидая завтрака.Бабушка,улыбнувшись,сказала мне:
-Смотри,ветром выдуло сетку,а паучок там заплелся,домик сделал.
В оконном проеме,где раньше была марля,красовалась паутина.А в ней была дюжина комаров.И хозяин,естественно был там.Небольшой,но очень деловой.Реагировал на каждый ветерок,кошмарил кровопийц,восстанавливал прорехи.Я назвал его Виталиком.Иногда,когда небыло дичи в его охотничьих угодьях,подкармливал мухами и недохлопнутыми комарами.Август был дождливым и холодным.Я до самого конца пытался Виталика удержать.Вздрагивание паутины от брошенного мною комара или мухи-охотник кидался на жертву.Других пауков я уже не видел.Перестали появляться новые паутины даже в хлеву и на сеновале.А виталькина сетка была.Я уехал.Новый учебный год.Своя городская жизнь...
Арахнофобия позже проявилась.Просто воспоминание.В детстве все легче и проще.
|
|
Поиск предназначения
Альберт Эйнштейн сказал, «Есть только два способа прожить свою жизнь. Первый — так, будто никаких чудес не бывает. Второй — так, будто всё на свете является чудом.» И тут я не вижу противопоставления, сейчас объясню, слушайте.
Первое чудо моей жизни – парадокс моего рождения. Быть меня не могло, потому что не могло меня быть, совсем. По ряду профессиональных врачебных заключений, точка. И вот я здесь, факт. Почему моих родителей не канонизировали?! При этом мой старший братишка, хоть и малыш, уже тогда был настоящим учёным. Когда меня, недозадушенного заморыша, принесли из роддома, он внимательно меня осмотрел, цокнул языком, и сказал, "Ну что ж, все понятно. Можете уносить обратно". С тех пор в наших отношениях ничего, собственно, не изменилось. Ну и еще, я теперь всю жизнь опасаюсь очень умных очень учёных людей.
Было еще одно чудо. Я очень рано научилась читать, и в начальной школе мне было смертельно скучно. Самое яркое воспоминание – это как я сижу, ковыряю парту, и мечтаю о крошечном, со спичечный коробок, приборчике, по которому можно было бы прямо на уроках, под партой, смотреть мультики. Я точно помню, что этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Вы можете себе это представить?
Вчера я держала на ручках малышку, и она увидела в окно птичку, и моё солнышко попыталось пальчиками на оконном стекле раздвинуть изображение птички, чтобы рассмотреть ее поближе. Когда я сказала ей, что, когда я была такая же как она, у нас не было ни смартфонов, ни планшетов, ни интернета, ни телевизоров, ничего этого, -- она задумалась ненадолго, а потом сказала с завистью – зато ты видела настоящих динозавров!
А однажды пришло моё время умирать. Был ковид, и был огромный прохладный госпиталь, и были в красной зоне голубые маски, белые постели, и белые скафандры. Жизнь уходила капельками, незаметно так. Вокруг была паника, чей-то голос кричал: «Переверните его, немедленно! Каталку сюда! Он умирает!», и белые скафандры бегали, и бегали, и бегали, и так изо дня в день, из ночи в ночь, и потом пришло осознание того, что вот, сейчас уже будет ИВЛ, и совершенно зря, потому что ну ясно же, что не поможет. Однажды наступила ночь, последняя ночь, как я поняла. Ненадолго наступила тишина. И в этой тишине ко мне подошел белый скафандр, положил руку на плечо, и сказал: «Пожалуйста, не умирайте. Посмотрите, как мы стараемся. Прошу вас, не умирайте. Ради нас.» Я постаралась заглянуть за прозрачный щиток, посмотреть в глаза. «Как вас зовут?» -- «Лаура».
Ну а после того, как еще двое Лаур вытащили меня из очередного ковидного кошмара, я вообще думаю, что я бессмертна. И тут Соломон Маркович со своим СНТ и счётчиками. Нет уж! Теперь моя очередь спасать мир!)
|
|
Однажды в преддверии зимы мы с женой заряжались мягким солнцем, морем, винами и ракией Крита близ Херсонеса. Один эпизод этого отдыха особо врезался в мою память, временами всплывает среди мешанины текущих мыслей и впечатлений и, явно, требует выхода наружу.
Дабы чем-то разбавить однообразие ныряния в соленую воду с последующим чтением книг под ласковым солнцем, выбором вина и закусок в ближайшем супермаркете, обследованием окрестностей и самого Херсонеса, мы поехали на экскурсию в умирающую деревню в горах. Везли нас на "паровозике" – стилизованном под паровоз автомобиле с прицепленными к нему тремя открытыми тележками-вагончиками. Когда почти все места в вагончиках заполнились, место рядом с "машинистом" заняла молодая миловидная девушка-гид. Высокая и совсем с "не модельной фигурой", а, скорее, с такой, что создавали древнегреческие скульпторы.
Пейзажи в пути особым разнообразием не отличались: горы и долины, усаженные оливковыми деревьями. Лишь один раз вдали показались поля для гольфа (такой вывод мы сделали благодаря дорожному указателю). Знакомство с деревней началось со знакомства с фабрикой по получению и розливу оливкового масла. А потом почти вся группа
на "паровозике" поехала в таверну, а пятеро с гидом иным маршрутом прошлись пешком до той же таверны. Мы шли по улочкам деревни, среди одно-двухэтажных невысоких домов. Какие-то из них были вполне ухоженными и современными, но много было посеревших с облезлой побелкой и покосившимися с облезающей краской дощатыми дверями и маленькими высокими темными оконцами. Иногда у входа дома на стуле или лавочке сидели один или два местных жителя почтенного возраста. Наша экскурсовод с некоторыми обменивалась приветливыми фразами и рассказывала нам, что молодежь уезжает из деревни, чтобы найти заработок в городах. Обменявшись веселыми репликами с пожилой женщиной, сидевшей подле гранатового дерева, она сорвала пару гранатов с этого самого дерева, разломила их и раздала нам. Гранат оказался очень вкусным и сладким. В поисках подходящего места, куда можно выбросить косточки граната, я вдруг остановил взгляд на окне небольшого дома. Там, среди убогой обстановки и голых стен, на застеленной кровати, в профиль ко мне, сидела старуха в черном. Не маленькая согбенная старушонка. А статная, с прямой спиной, не склонив головы, сидела женщина, прошедшая длинный жизненный путь, который не сломил её, хотя и был не легким. Язык мой беден, чтобы воспроизвести увиденное. Я бы назвал это величественным смирением перед неизбежным.
Я не владею кистью и не смогу написать встающую перед моими глазами лаконичную картину. Сфотографировать я даже не пытался. Крайне неуместным было бы праздное любопытство туриста, а совершить это с должным почтением к вечности, я в том состоянии потрясения и ошеломления ни как не смог бы. Так и привез я с Крита увиденную мной в оконном проеме, как в фотографической рамке, неподвижно сидящую старуху в черном, а за спиной веселый голос молодой красивой гречанки.
|
|
В то лето я был в пионерском лагере на Азовском море. Мы жили в маленьких синих домиках на четыре человека, а к морю ходили через сосновую рощу, усыпанную сухими иголками, там еще по пути было маленькое озеро с коричневой водой. Азовское море оказалось мелким и очень соленым, а по песчаной косе, куда нас, конечно, не пускали, можно было дойти до его середины.
Это было лето бумажных бомбочек.
Святой Ильич, благослови жару и воду. Я был мастером бомбочек — всех размеров и форм. Я их сотни в то лето сделал. Я работал на себя и на заказ. Я мог свернуть бомбочку из одного листа бумаги, из двух, из четырех. Мои бомбы прекрасно держали воду и взрывались с гулким хлопком, гарантированно забрызгивая радиус поражения. В бумажном мире я был бы самым ценным бойцом Бумажной Ирландской Республиканской Армии (БИРА).
Когда я сидел и рисовал в свободное время, ко мне подошел пацан из отряда на два года старше. Он заглянул мне через плечо и кивнул.
- Ты умеешь рисовать, - сказал пацан из старшего отряда. Это был не вопрос, а утверждение. - А лепить ты умеешь?
- С какой целью интересуешься? - так надо отвечать, когда тебя собираются втянуть в явно криминальное дело, но тогда я не осознал угрозы.
- Умеешь?
- Да, - сказал я. И все заверте...
Пацан из старшего отряда рассказал, что ему нужно. Это был такой Дэнни Оушен, который сразу после отсидки затевает новое дело, а я при нем Брэд Питт, который жует арахис и работает голосом разума. "Ты хочешь ограбить казино?" "Четыре казино". Тут надо задумчиво пожевать арахис, но я даже не знал, что он так называется.
Дано: домик на четверых. Девчонки из отряда Дэнни, то есть старше меня. И мы должны их напугать. Клево!
Вообще-то, в идеале мы хотели достать фосфорной краски, чтобы нарисовать скелет на оконном стекле. Чтобы когда стемнело, скелет начал светиться, а девчонки увидели и завизжали. Но это план сорвался, потому что достать фосфорную краску было негде. Тогда мы приступили к плану Б. Лягушка из мыла!
Сначала мы придумали паука, но у него постоянно ломались ноги. Мышь? Нет, мышь не годится. Лягушка! Да. Все девчонки боятся лягушек. Ее должен был слепить я, потому что я талантливый, рисую, леплю, делаю бумажные бомбы, и теперь мой талант оценили по достоинству. Так сказал Дэнни.
Наконец-то.
А лягушку нужно подбросить в комнату девчонкам, чтобы...
"Смотри", учил меня Дэнни. "Девчонки испугаются, закричат, выбегут, будут дрожать и бояться. И прижиматься к тебе от страха. Там уж не теряйся". В общем, это была стратегическая цель великого проекта.
Не то, что тесные объятия девчонок казались мне в тот момент интересными, но сама мысль, что они увидят лягушку, испугаются, завизжат и начнут голышом выскакивать из домика, мне показалась забавной. Да животики надорвать!
Я слепил лягушку из розового мыла (ну, какое было). Из мыла очень сложно лепить, даже трудно сказать, с какой попытки я справился. Не помню, почему не из пластилина. Может, его у нас не было — я был в двух лагерях, но нигде не помню, чтобы я лепил. Впрочем, покажите мне человека, который испугается лягушки из советского пластилина...
Очень похоже получилось, за исключением цвета. Лягушка была полупрозрачная и словно вареная. Или больная. Так было даже лучше, потому что девчонки никогда не возьмут в руки ничего больного, если это не котенок. Мы пошли на дело. К этому времени о готовящейся афере уже знали все мальчишки моего отряда, и всем это дико нравилось, поэтому на дело вместо двух человек пошли пятнадцать. Это все равно как если бы взрывать маленький мост через ручей пришла вся партизанская бригада Ковпака. И "Красная капелла" заодно. И Зорге.
Мы подкинули лягушку в домик и затаились в ожидании. Пятнадцать человек разбежались по кустам вокруг и стали ждать, подхихикивая и пихая друг друга локтями.
Прошло пять минут.
Прошло десять. Никакого эффекта.
Никто не кричал, не визжал в ужасе, не выбегал из домика в одном белье...
В общем, что-то пошло не так.
Мы с друзьями переглянулись, я пожал плечами. Дэнни напряженно смотрел сквозь заросли. Лицо у него закаменело.
Вдруг дверь в полной тишине распахнулась. Мы вздрогнули. Сейчас! Сейчас побегут девчонки! Да!
На порог неторопливо вышла девчонка, взрослая и, как мне показалось, наглая. Волосы у нее были короткие, до плеч. Наглая девчонка огляделась. Вряд ли она собирается к кому-то прижиматься, подумал я.
- Дэнни! - крикнула она в окружающие кусты. (может, его звали Денис? Не помню) - Дэнни, я знаю, ты здесь! Слышишь!
Дэнни привстал, потом сел. Но молчал.
- Трус! - крикнула наглая девчонка.
Дэнни молчал.
- Как хочешь! - она выбросила на дорожку розовую лягушку из мыла. Мою лягушку. Фигурка развалилась на куски. Меня как ножом по сердцу резануло.
Наглая девчонка помахала красной расческой-массажкой.
- Ты все равно ее не получишь!
Дэнни сжал зубы, я видел, как он разозлился. Но Дэнни молчал, только уши багровели. Девочка покричала еще, затем ушла.
Все было кончено.
Дэнни и его пятнадцать юных друзей ушли ни с чем. Дэнни шел рядом со мной, хмурый и задумчивый.
- У тебя есть еще бомбы? - спросил он наконец.
- Только одна.
- Дай мне.
- Ладно, - сказал я. Хотя это была моя лучшая работа и мне было жаль расставаться с этой бомбой. Она казалась мне идеальной. Я сделал ее из двух тетрадных листов. Я разрисовал ее под атомную бомбу "Толстяк" и подписал. Не было ничего на свете, чего бы я боялся больше атомной войны (разве что собак), и я изживал свой страх через творчество. По оболочке в клеточку тянулись нарисованные шариковой ручкой защелки и швы.
Мне было жаль расставаться с этой бомбой, но чего не сделаешь для человека в беде?
Дэнни забрал бомбу, кивнул мне и ушел. Мне показалось, он шагал как-то по-особому решительно.
Когда мы сели ужинать, пришла вожатая. Рядом со ней стояли двое пионеров с красными повязками дежурных и в голубых пилотках. Пионеры ухмылялись. Я отложил ложку и встал.
За мной пришли.
Позже я узнал, как было дело. Дэнни взял бомбу, наполнил водой и, проходя, мимо домика девчонок, закинул внутрь. Бомба гулко лопнула и гарантированно залила водой радиус поражения. Девчонки визжали и выбегали из домика. И наглая девчонка тоже. Дэнни стоял рядом и смеялся.
В общем, фирма веников не вяжет.
В наказанных сидели мы оба. Не думаю, что Дэнни меня сдал. Наоборот, когда я вошел, он посмотрел на меня с удивлением. Меня подвело тщеславие художника. Бомба была аккуратно подписана моим именем.
Мы сидели в дисциплинарной комнате со сломанными стульями, потом нас отправили подметать двор.
- А зачем тебе расческа? - спросил я, орудуя метлой. Я наконец, сообразил, что было на самом деле целью Дэнни. Но зачем ему женская расческа? Массажки тогда считались женскими.
- Низачем, - буркнул он и смахнул волосы с глаз. - Дурацкая штука, терпеть ее не могу. Мать положила с собой. Если бы эта дура ее не взяла, потерял бы где-нибудь.
- А зачем тогда хотел забрать?
Дэнни пожал плечами. И мы продолжили трудовое воспитание.
На следующий день пришла наглая девчонка, смотрела, как мы подметаем. Дэнни упорно ее не замечал, мел и мел, поднимая пыль. Я чихнул, затем еще. Девчонка долго не уходила, даже окликнула Дэнни. Теперь она не казалась такой наглой. Дэнни поднял голову, посмотрел на девчонку и тут же отвернулся. Но что-то в нем изменилось.
Видимо, тут дело все же было не в расческе. Я так думаю.
На следующий день меня вернули в отряд, а Дэнни остался на штрафных работах. Бомбочек я больше не делал (именных точно). С Дэнни мы виделись пару раз, кивнули друг другу издалека, как старые подельники, а через несколько дней закончилась лагерная смена. Я без задних ног продрых "королевскую ночь", еле отмыл зубную пасту, вернулся в Вартовск и привез младшей сестре игрушечную плиту (увы, плита оказалась бракованной, лампочки не горели, но сестре все равно понравилось), а через неделю улетел к деду в Кунгур на остаток лета.
Это было последнее дело Дэнни Оушена.
Shimun Vrochek
|
|
