Анекдоты про рецептах |
2
Мало кто знает такую крупу: полбу, хотя она фигурирует в старинных русских рецептах. На прошлой неделе съездила к одной подруге, которая мне дала пакет полбы, потому что она ей не понравилась. А я сварила из неё такую кашу: пальчики оближешь, с изюмом, черносливом и тыквой. Звоню другой подруге, хорошей кулинарке, и говорю: "Вчера ездила к Ленке, и она дала мне полбу...", На что тут же последовал логичный вопрос: "Чем? Вы что, подрались?"
|
4
Каждый раз, когда брался за готовку, бесило в рецептах несоблюдение размерности. Почему нельзя использовать только стаканы или только граммы? Почему я вижу вот это стандартное: "Возьмите стакан крупы, 200 грамм муки, столовую ложку соды, две унции перца, пятьдесят миллилитров масла, один кубический сантиметр маргарина, две мелкие морковки и полтора локтя вермишели"? У меня кухня, а не палата мер и весов.
|
|
5
Говорят, что если выпить много крепкого алкоголя, то человека «убьёт». Конечно же не стоит воспринимать это дословно. Но в мире есть напитки, которые действительно могут убить дегустатора.
Змеевка – настойка на змее. В основном производят это настойку на ядовитых змеях. Яд нейтрализуется алкоголем, остается лишь белковое вещество с полезными свойствами. В самых традиционных китайских рецептах говорится, что настаивать напиток нужно на живой змее, залив туда 50-градусный алкоголь, затем – плотно закупорить бутылку.
В чём же опасность этого напитка, если весь яд нейтрализуется алкоголем? Пить настойку рекомендуется лишь через 2-12 месяцев. За это время яд должен нейтрализоваться, а змея – погибнуть. Но так выходит не всегда. Змея – это чрезмерно живучие пресмыкающиеся. В некоторых случаях они могут сохранять жизнеспособность до полугода, при этом не подавая особых признаков жизни. Змея, проснувшись от спячки, может накинуться на человека и укусить его. В 2011 году в Китае молодой парень решил попробовать настойку на гадюке, которую поставил год назад. Он открыл бутылку, после чего на него сразу же набросилась змея, укусив мужчину в руку. От дозы яда он погиб.
|
|
6
Одно из главных противоречий европейской культуры состоит вот в чем. 99% своей жизни вы проводите в мире повседневной рутины. Потому что дети должны быть накормлены. Письма – отправлены. Холодильник – полон. Зубы – вылечены. Одежда – куплена. Счета – оплачены. Концы с концами – сведены. Собака сама себя не выгуляет. Первоклассники сами к школе не подготовятся (они к ней сами даже не проснутся). В чисто количественном отношении это и есть ваша жизнь.
И как называют такую жизнь классики европейской философии – от Вебера до Хайдеггера? Верно. «Растительное существование», «выхолощенная повседневность», «тирания рутины», «неподлинное бытие», «овощной образ жизни». То есть каждому приличному человеку, заботящемуся о своей семье и выполняющему миллион операций на ежедневной основе, предлагается признать, что он – чмо болотное, а никакой не приличный человек.
Что же от него требуется, чтобы почувствовать себя подлинно состоявшимся, достойным членом общества, моральным субъектом, носителем всяческих добродетелей и обладателем бессмертной души? Правильно, он должен постоянно доказывать самому себе и окружающим, что он «выше всего этого». Что так-то он философ, поэт и гражданин, а в очередях стоять, суп варить и годовые балансы сводить – чисто хобби, на досуге в перерывах между решением задач мирового масштаба.
Георг Зиммель называет это труднопереводимым оборотом «mehr-als-leben» («больше, чем жизнь»). Макс Вебер – «принуждением к трансценденции». Мои израильские друзья – «ёбаным московским снобизмом».
И действительно. Недавним репатриантам трудно выдержать двухчасовую беседу о рецептах плова. А демонстративное пренебрежение к «приземленности» и «примитивности» повседневных разговоров встречает закономерное раздражение со стороны людей, для которых хорошо сваренный суп – уже произведение искусства.
Протестантизм справился с этим парадоксом весьма изящно. Концепция «мирской аскезы» убедила население большой части континента в том, что любая профессия есть служение. Часовщик становится моральным субъектом, если он хороший часовщик. Бизнесмен – если он хороший бизнесмен. Спасение – в ремесле.
Но мы же так не можем, да? Нельзя просто взять и стать достойным уважения человеком, если ты копирайтер из Рыбинска. Если ты мерчендайзер из Бирюлево, тебе для этого нужно интересоваться политикой, иметь веское мнение по поводу текущих событий, регулярно слушать стримы правильных спикеров и до хрипоты разбирать очередное стихотворение очередной совести нации. Потому что поэтом можешь ты не быть, но обсудить его обязан.
Из всех эрзацев «неповседневного» самыми доступными остаются искусство и политика.
Victor Vakhshtayn
|
|
7
2010 год я прожил в Мадриде. Работал в университете имени Карлоса Третьего. Мне там дали кафедру на год. И вот однажды мы половиной факультета пошли в ресторанчик, повели туда наших шестерых американских гостей. У нас там маленький воркшоп был. В ресторане за столом выяснилось, что все испанцы знают рецепт майонеза, а американцы – никто. Мы заговорили о рецептах, и вдруг оказалось, что испанцы знают вообще все рецепты наизусть. Рецепты всех своих блюд.
- Откуда ты это знаешь? – спросил я Хулио.
- Мама готовила, а я смотрел, - ответил Хулио. – Я специально рецепты нигде не изучал.
Меня это удивило, я ведь тоже наблюдал за тем, как бабушка готовила, но на детали не обращал никакого внимания.
Я подумал о том, что воинственные народы, народы-победители как правило чихать хотели на еду. Щи да каша – пища наша! А народы, у которых их национальная кухня навороченная, эти воевать не умеют. Французы, например. Они проигрывали вообще все, что можно.
Китайцы тоже. Зациклены на своей еде. И поэтому воевать не умеют. Максимум на что китаец способен - сидеть на берегу и ждать пока мимо проплывет труп врага. А русские хорошо воюют, исторически. Потому что два кусочека колбаски, и всё.
Теперь, кто лучше, американцы с их примитивными бургерами или испанцы с их паэльей? Все зависит от того, какой мужчина в данной культуре считается привлекательным для баб. Если у какого-то народа бабы любят всяких витязей в шлемах (типа «на нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет»), то там мужчина должен только варево в казане на костре уметь. А если у другого народа в чести мужчины библиотечного типа (такие, в очёчках, знаете?), то там мужчина, который может зафигачить утку с трюфелями по-андижански, пользуется у баб заслуженным уважением.
Как всегда, исключением у нас являются евреи. Народ совершенно не воинственный, но еда у них – мама не горюй. Не то, что есть – даже смотреть неохота. Трудно быть евреем. Только разве если жениться на азербайджанке – тогда ничего.
Ольшевский Вадим
|
|
8
Еще в 90-е мои состоятельные друзья начали обзаводится машинами. А в конце 90-х зарабатывал уже я неплохо. Друзья спрашивали: а ты что, когда же за руль?
Во-первых, отвечал, я постоянно бухаю, какая машина. Во-вторых, не хочу.
Друзья смотрели на меня как на лузера.
В нулевые машинами обзавелись уже все, даже те девушки сели за руль, которые – мне казалось – не очень в ладах с кофеваркой. Нет, водили и норм.
Девушки спрашивали: а ты что?
Во-первых, отвечал, не умею. Во-вторых, не хочу.
Девушки смотрели на меня, как на человека немного ущербного.
В компаниях люди обсуждали инжекторы, бамперы, аудиосистемы, какая лучше в машине бумс-бумс. А я напивался одиноко как Венедикт Ерофеев. Я был там лишним, я был посторонним, но гордым.
Но дальше.
О, дальше начались сюжеты с парковками. Почти все работали в центре, а там фиг где встанешь, да и сколько денег отдашь за парковку.
Кто-то машину продал, освоил каршеринг. У кого-то машина грустнела под окнами, ее засыпало то цветочками липы, то снегом.
А я мчался в светлом вагоне метро, читал по дороге эссе Иосифа Бродского, мне было легко и свободно.
Друзья начали хмуро пересаживаться в тот же вагон, делая вид, что не замечают меня.
В компаниях никто больше не спрашивал, что же я. В компаниях стали беседовать о кулинарных рецептах, чтобы заглушить тоску по временам до парковок.
А я лишь улыбался, великодушно и мудро. Пришло мое легкое торжество. Когда друг без машины стал предметом зависти, пусть и скрываемой.
Теперь же, когда очереди на заправках, истошные крики «бензина нет и не будет» – теперь я ощущаю себя ницшеанским сверхчеловеком.
Но в его русской версии.
Когда твое величие заключается в том, что ты просто чего-то не сделал. Все делали, а тебе было влом. Над тобой насмехались, а тебе было начхать.
Но в финале ты победитель.
Алексей Беляков
|
|