Анекдоты про риги решил

Результатов: 5

1

В мае 1973-го года меня, только что окончившего Смоленский филиал МЭИ, призвали на один год в армию. Такой был закон: мужчины, имевшие высшее образование, призывались не на два, а только на один год.
Вот 23 числа того же месяца меня и ещё одиннадцать призывников из Смоленской области, прапорщик строем привёл на ж/д вокзал и мы зашли в плацкартный вагон поезда, следующего до столицы Советской Латвии старинного города Риги.
По прибытии поезда этот прапор, понимая наше естественное после предшествовавших "проводов" чувство жажды, привёл нас, горемычных, к стоявшей рядом бочке с хлебным квасом. Выпив по большой кружке желанного напитка, мы запрыгнули под брезентовый тент грузовика, который довез нас до поселка Гаркалне, что примерно в тридцати километрах от Риги.
Началась собственно "служба" с ежедневным освоением основ ходьбы строем и первоначальным "знакомством" с автоматом Калашникова.
После окончания "курса молодого бойца", нас привезли в расположение в/ч 7458, находившейся недалеко от центра Риги, в районе под названием"Чиекуркалнс". Там мы помылись под душем, а потом одели военную форму, на плечах которой были погоны крапового цвета с буквами "ВВ", означавшими "Внутренние Войска".
Как и во всех войсковых частях, каждый день был расписан по часам: подъём в 7-00, затем строевая подготовка, в 13-00 обед, в 18-00 ужин.
Скажу прямо: каких-то особых трудностей во время службы я не ощущал, ежедневно отмечая на своём календарике, сколько дней осталось до окончания срока "отдания долга Родине".
Потом наступил период, когда моя служба была волею начальства перенесена в болотистую местность рядом с тем же Гаркалне.
На полигоне, недалеко от того же населенного пункта, было устроено стрельбище с установленной небольшой двухэтажной будкой и оборудованными на расстоянии двести метров от неё мишенями.
Там были ростовые силуэты, а также контуры плечевых фигур и одна мишень под названием "Бегущая", ездила по рельсам то в одну, то в другую сторону.
Эти "цели" были сделаны из фанеры, на обе стороны которой крепилась металлическая фольга, которая при попадании пули в мишень, на короткое время замыкалась, что вызывало появление сигнала "Цель поражена" на пульте управления.
Вот обслуживанием этих "целей" и занимался ваш покорный слуга.
Да, чуть не забыл сказать, что электроэнергией напряжением 220 вольт всё оборудование полигона снабжались
от передвижной малогабаритной электростанции, размещавшейся неподалеку.
Во время моей службы на "объект" ежедневно на "автозаках" привозили несколько зэков, имеющих гражданскую специальность "каменщик", который в очень короткий срок вместо деревянного домика построили кирпичную будку.
Однажды приехавший прапорщик решил проверить свою меткость.
Он принял соответствующую позу "лёжа" и начал стрельбу.
Я решил пошутить над ним и отключил его мишень.
Он с удивлением глянул на "объект" и решил повторить попытку. Результат тот же.
Тогда до него дошло, что это было сделано из пункта управления.
Успокоился.
Вот так.

2

Мой родственник Алик с говорящей фамилией Бабкин был богачом.

Вы можете возразить, что в СССР богачей не было, и в целом будете правы: социальное расслоение тогда было совсем не таким, как сейчас. Однако отдельно взятые бабкины имели место.

Работал он где-то в сфере торговли, кем именно – никогда не уточнял. Советская власть совершенно не мешала ему делать деньги, но ограничивала в возможности их тратить. Ездил он, например, на белой Волге. Черную мог позволить себе минимум секретарь райкома, а Мерседес – разве что Высоцкий.

Жил Алик в двухкомнатной квартире в центре Риги. Для трехкомнатной ему недоставало второго ребенка, а для московской прописки – примерно всего. Недостаток жилплощади компенсировал дачей на Рижском взморье. Копченую колбасу и мандарины он, в отличие от нас, плебеев, мог есть каждый день, ананасы – по праздникам, а о существовании папайи и манго даже не подозревал.

Однажды он похвастался, что сделал на даче зеркальные потолки.
– Зачем? – удивился я.
– Деньги есть, чего бы не сделать? Красиво. И прикольно смотреть, как жена тебе сосёт.

Я представил себе мелкого пузатого Алика, его огромную жену и вздрогнул. Люда Бабкина когда-то была манекенщицей в доме моделей и тогда, наверное, действительно неплохо смотрелась бы в зеркальном отражении. Но диета из тортов и бутербродов с икрой не способствует сохранению фигуры.

Вот в этот зеркальный потолок и упирались все мечты Алика о роскошной жизни.

Когда появились видеомагнитофоны, Алик купил сразу два. Переписал себе все доступные западные фильмы и не удержался, стал записывать кассеты на продажу. Потом открыл кооператив, кажется, даже раньше, чем их официально разрешили. Клепал бижутерию из яркой пластмассы, себестоимость ее была копейки, а прибыль астрономической. Денег стало еще больше, а роскоши почти не прибавилось, стеклянный потолок никуда не делся.

Девяностые наверняка принесли бы Бабкину и долгожданный Мерседес, и другие блага, и кончились бы либо строчкой в списке Форбс, либо, с куда большей вероятностью, двумя строчками на мраморной плите. Но Алик их не дождался. Он решил уехать. Конечно, в США – а где еще его мечты могли осуществиться полнее?

Остро стоявшую тогда проблему переправки денег через границу он решил с бабкинской креативностью. Приехал в Москву, остановился у меня, каждый день ходил на Арбат и покупал картины у тамошних уличных художников.
– Америкосы, дураки, ни черта не понимают в искусстве, – говорил он. – На русские картины кидаются, как мухи на говно. Тут я их покупаю по пятьдесят долларов, а там загоню по пятьсот. На виллу и яхту хватит. А дальше какой-нибудь бизнес открою. Уж если я здесь в Союзе, где ничего нельзя, сумел развернуться, то там, где всё можно, меня никто не остановит. И тебя не забуду. Джинсы пришлю самые модные.

Вместо виллы он приобрел квартиру на Брайтоне с видом на океан. А вместо джинсов присылал фотографии: Алик и Брайтон-Бич, Алик и статуя Свободы, и больше всего – Алик и его машина. Он купил Линкольн, огромный, как мавзолей Ленина. Разумеется, черный.

Через двенадцать лет после Алика я тоже приехал в США. Денег у меня почти не было, зато было трое детей, брат в Нью-Йорке, какой-никакой английский и профессия программиста. Этого оказалось вполне достаточно.

Алик заехал за мной и дочками в первый же вечер, почему-то на белой Короле.
– А где Линкольн? – удивился я.
– Ой, да что ты понимаешь! Этот гроб только бензин жрал. Машина должна быть компактной и экономичной. Поехали, покажу вам настоящую Америку.

Настоящая Америка в его понимании находилась на Брайтоне, в продуктовом магазине. Он остановился в центре торгового зала и с гордостью обвел рукой вокруг, как экскурсовод в Алмазном фонде:
– Смотрите! Тут есть всё!

По сравнению с пустыми полками конца восьмидесятых, когда уезжал Алик, ассортимент действительно впечатлял. Но двенадцать лет спустя такое изобилие можно было увидеть в любом районном гастрономе. Я не говорю “купить”, питались мы в основном с рынка и продуктовых палаток, но и дикарями из голодного края уже не были.

– Смотри, колбаса! – восторгался Алик. – Докторская, любительская, краковская, московская. Любая! Какую ты хочешь?

Ему не повезло, это был недолгий период, когда я увлекся здоровым питанием и мог перечислить все консерванты, эмульгаторы и тяжелые металлы в любом продукте. Увлечение вскоре прошло, но колбасу я под тогдашним впечатлением не ем до сих пор.

– Не хочешь колбасы – бери фрукты. Вот ананас, вот манго, вот папайя. Пробовал когда-нибудь?

Ему опять не повезло. Всю эту экзотику я пробовал и пришел к выводу, что вкус никак не коррелирует со стоимостью и ничего лучше коричного яблока природа еще не придумала. Дочки углядели коробочку красной смородины и попытались положить ее в корзину.

– Ой, бросьте! – возмутился Алик. – Такая ерунда, а стоит как два ананаса. Возьмите лучше блуберри, она на сейле.

Он купил еще каких-то котлет и пирожков, и мы двинулись к нему домой. Квартира на Брайтоне была получше, чем его рижская, но выглядела очень тесной из-за картин. Картины висели на всех стенах от пола до потолка так, что не видно было обоев. Там были пшеничные поля, березовые рощи, купола, лебеди на пруду, но больше всего голых девушек. Загорелые в лучах солнца, розовые в лучах заката, аристократически белые, авангардно синие, лицом, спиной, в профиль и вполоборота – они смотрели на нас со всех стен, и все неуловимо напоминали Люду в начале ее модельной карьеры. Видно было, что Алик выбирал их на свой вкус и с большой любовью.

– Много продал? – спросил я.
– Одну. За десять долларов. Эти американцы такие идиоты, ни хрена не понимают в искусстве. Ну и плевать, сам буду любоваться.
– А бизнес твой как?
– Слушай, какой тут может быть бизнес? Это в Союзе я был король, ничего было нельзя, а я один знал, куда пролезть и кого подмазать. А тут один закон на всех, и любой грязный китаёза знает этот закон лучше меня. И без английского никуда, а в меня ихние хаудуюду уже не лезут, заржавел мозг. А на Брайтоне уже за двадцать лет до меня всё схвачено. Да и плевать, всё равно Америка лучшая страна в мире, тут и без бизнеса прекрасно можно жить. Вот у Людочки диабет, она эс-эс-ай получает, это пособие, такое хорошее пособие, что никакого бизнеса не надо. И мне дадут, надо только дожить до шестидесяти пяти.
– Так что, вы только на Людино пособие живете?
– Нет, почему? Совсем не только. Вот я однажды попал в аварию – так тут уже не растерялся, сказал, что спина болит. Мне знаешь какую компенсацию выплатили! Целых двадцать тысяч. Правда, десять пришлось отдать адвокату. Отличная страна, я же говорю. Не пожалеешь, что приехал.

В этом он оказался прав, я о переезде не пожалел ни разу. А Алика в следующий раз навестил только через пятнадцать лет. Всё было совсем плохо. Своего пособия он дождался, но Люда к тому времени умерла. Дочка уехала в Калифорнию, вышла там за китайца, нарожала китайчат, не звонит и не пишет. Жил он в той же квартире на Брайтоне, но все поверхности в ней были покрыты многолетним несмываемым слоем грязи. Разговаривать с Аликом оказалось не о чем, ему были неинтересны и мои дела, и другие родственники, и спорт, и фильмы, и даже политика. Оживлялся он только на двух темах: когда жаловался на свою соцработницу, которая деньги от города получает, но ни хрена не делает, и когда вспоминал, как прекрасно ему жилось в Риге.

И только голые девушки приветливо смотрели на нас со всех стен.

3

Я как-то встретил Йозефа на рынке,-
Он жидкость от мозолей покупал.
В зубах держал сметаны Йозеф крынку...
-
Такое у меня сложилось впечатление от писцов с мемуарами. А потому не буду больше составлять им компанию. И последний гвоздь от меня.
-
В тот день вся наша стройка встала. Национальная сборная по футболу вышла в четверть финала и боссы распустили нас утром по домам смотреть решающий матч. За счет фирмы. Я попросил Дэвида высадить меня около магазина. С этого дня я решил экономить, а то деньги в больших количествах не собирались. Напокупал макарон, бараньего фарша, кетчупа и решил перенести на иностранную почву свой командировочный опыт. Момент был благоприятный ибо дома никого не должно было быть.
Дойдя с тяжелыми торбами до родных дверей я понял, что забыл ключ. В сердцах я стал обходить дом, пнул стеклянную кухонную дверь и она открылась. На радостях я разложил продукты и приступил к готовке. Отдраил древнюю чугунную сковороду и приступил к готовке. Такая же древняя вытяжка над плитой повела себя странно и кухня наполнилась легким дымком, к тому же из духовки пошел запах застарелой гари. Но я особо не расстроился и наготовил себе лазанью. И только выложил ее на тарелку, как скрипнула входная дверь. Черт принес невовремя Фиону.
Фиона была шустрой рыжей и конопатой ирландкой. Жила она у нас со своим зачуханным другом и составляла ему контраст. Друг был с серым лицом и такими же в тон ему волосами, ростом мне до подбородка. А еще активистом ИРА и вечно привозил кипы листовок. Передвигался он на мопеде в кожаных крагах по локоть.
Фиона заглянула на кухню и стала кому-то звонить на тему поджога эмигрантом дома. Я поливал лазанью кетчупом и никак не реагировал. И вот я уселся разложив столовые приборы на краю длинного стола. Фиона вылила свое негодование телефону и пропала. Я уже подцепил первую порцию своего деликатеса на вилку, как она снова возникла на кухне с утюгом и ворохом белья. В итоге на одном конце стола я смаковал макароны с бараниной по-флотски, а она гладила свои маечки смотря на меня с нескрываемой ненавистью. Я старался не смотреть в ее сторону и сделал вид, что читаю листовку ее бойфренда. Дошел вдруг до фразы:
"Империалисты завезут полудиких эмигрантов и они будут трахать ваших баб!"
Я улыбнулся и посмотрел на Фиону, раскрасневшая от негодования она была сегодня особо хороша. Еще она набирала в рот воды и мило фыркала ею на белье. Понемногу эта водная процедура приближалась все ближе ко мне и мне показалось, чо она сейчас плюнет мне в тарелку. Я не выдержал и поднялся в свою комнату. Там в шкафу у меня лежала сумка с сувенирами. Дарить их было все-равно некому, боссу я презентовал бальзам и все. Я выбрал 300 граммовую шоколадину с золотым силуэтом Риги и спустился на кухню:
-Вот, Фиона, тебе сувенир из Риги.
-Мне!?
Фиона выплюнула воду в раковину и заулыбалась. И мы уже весело стали заканчивать свои дела, когда появился ее бойфренд. Фиона стала ему хвастаться шоколадиной, а тот швырнул в угол свои краги и позеленел. Ночью в их комнате было шумно. Утром приехала его маман и семейство стало выносить вещи. Она типа не позволит находится своей будущей невестке в доме с сексуальными маньяками. Я подивился такой странной реакции.
Через пару дней другая соседка, молодая испанка с белокурыми волосами и голубыми глазами стала интересоваться, что и как у нас было с Фионой. На что я состроил как можно более невинную рожу:
-Ну как вы так могли плохо подумать на нас?
Друг ее был копия Фионинова мыша.
Я выбросил все из своей головы и не стал придавать значения мелочам. На выходные поехал прошвырнуться в Дублин с земляком. Друг был с виду натуральным клошаром надо заметить. Ирландцы одеваются подчеркнуто небрежно, но он их переплюнул. На ногах он имел средневековые сабо, а в джинсы был вставлен радужный офицерский ремень. Застегивался он латунной бляхой на манер лифчика. Военный папа оставил его ему в наследство вместе с любовью ко спиртному и привычкой поговорить за жизнь.
Ничего не предвещало, когда мы сидели после прогулки на автостанции. Как подошла блондинка и на ломаном русском поинтересовалась:
-Вы русские?
Она оказалась литовкой и мы разговорились, а потом обменялись адресами.
Через три дня по приходу домой после работы еще один наш сосед, еврей из ЮАР меня огорошил:
-Эдвард, приехала твоя жена. Вещи положила в твоей комнате и пошла смотреть город.
Я обрадовался и взлетел по лестнице наверх. Неужели моя староверка решилась на сюрприз? Но вещи были не ее. Через полчаса появилась "жена", литовская блондинка. Мы покурили, попили пивка и высунулись дышать ночным воздухом в окно. Я обнял ее сзади, потрогал ее теплый упругий живот и моя ладонь инстинктивно соскользнула в ее рейтузы. И только я дотронулся до слезка колючего ежика, как она закричала что есть мочи:
-Караул, насилуют!- на чисто английском языке.
При этом правой рукой она стала пихать мои пальцы себе в щель, а левой пыталась дотянуться до ключа в дверях.
-Ах ты шмара!- заорал я по-русски от неожиданности.
Наконец я смог освободить руку от ее промежности, а она с полуспущенными рейтузами вырваться в коридор. Соседи вышли посмотреть, как я насилую свою жену.
Африканский еврей ее успокоил и устроил в комнате Фионы. С утра она требовала деньги, а не то сообщит моему руководству и меня выгонят с работы.
В обед появился босс Шон и вместо дежурного анекдота повел перед работягами другую речь:
-Пока вы тут вечерами пьете пивко и гоняете в снукер, Эдвард перееб всех баб в округе и вчера так отжигал с проституткой, что разбудил весь квартал.
Вечером ко мне в гости заявилась бригада в полном составе, в новых клетчатым рубашках и начищенных до блеска ботинках:
-Эдвард, мы тут подсобрали финансов, вези нас к "рушн проститьют".
(Финиш, продолжения не будет.)

4

Война в Хуторовке

(Рассказал Александр Васильевич Курилкин 1935 года рождения)

Вы за мной записываете, чтобы люди прочли. Так я прошу – сделайте посвящение всем детям, которые застали войну. Они голодали, сиротствовали, многие погибли, а другие просто прожили эти годы вместе со всей страной. Этот рассказ или статья пусть им посвящается – я вас прошу!

Как мы остались без коровы перед войной, и как война пришла, я вам в прошлый раз рассказал. Теперь – как мы жили. Сразу скажу, что работал в колхозе с 1943 года. Но тружеником тыла не являюсь, потому что доказать, что с 8 лет работал в кузнице, на току, на полях - не представляется возможным. Я не жалуюсь – мне жаловаться не на что – просто рассказываю о пережитом.

Как женщины и дети трудились в колхозе

Деревня наша Хуторовка была одной из девяти бригад колхоза им. Крупской в Муровлянском районе Рязанской области. В деревне было дворов пятьдесят. Мы обрабатывали порядка 150 га посевных площадей, а весь колхоз – примерно 2000 га черноземных земель. Все тягловые функции выполнялись лошадьми. До войны только-только началось обеспечение колхозов техникой. Отец это понял, оценил, как мы теперь скажем, тенденцию, и пошел тогда учиться на шофера. Но началась война, и вся техника пошла на фронт.
За первый месяц войны на фронт ушли все мужчины. Осталось человек 15 - кто старше 60 лет и инвалиды. Работали в колхозе все. Первые два военных года я не работал, а в 1943 уже приступил к работе в колхозе.
Летом мы все мальчишки работали на току. Молотили круглый год, бывало, что и ночами – при фонарях. Мальчишек назначали – вывозить мякину. Возили её на санях – на току всё соломой застелено-засыпано, потому сани и летом отлично идут. Лопатами в сани набиваем мякину, отвозим-разгружаем за пределами тока… Лугов в наших местах нет, нет и сена. Поэтому овсяная и просяная солома шла на корм лошадям. Ржаная солома жесткая – её брали печи топить. Всю тяжелую работу выполняли женщины.
В нашей деревне была одна жатка и одна лобогрейка. Это такие косилки на конной тяге. На лобогрейке стоит или сидит мужчина, а в войну, да и после войны – женщина, и вилами сбрасывает срезанные стебли с лотка. Работа не из легких, только успевай пот смахивать, потому – лобогрейка. Жатка сбрасывает сама, на ней работать легче. Жатка скашивает рожь или пшеницу. Следом женщины идут со свяслами (свясло – жгут из соломы) и вяжут снопы… Старушки в деревне заранее готовят свяслы обычно из зеленой незрелой ржи, которая помягче. Свяслы у вязальщиц заткнуты за пояс слева. Нарукавники у всех, чтобы руки не колоть стерней. В день собирали примерно по 80-90 снопов каждая. Копна – 56 снопов. Скашиваются зерновые культуры в период молочной спелости, а в копнах зерно дозревает до полной спелости. Потом копны перевозят на ток и складывают в скирды. Скирды у нас складывали до четырех метров высотой. Снопы в скирду кладутся колосьями внутрь.
Ток – место оборудованное для молотьбы. Посевных площадей много. И, чтобы не возить далеко снопы, в каждой деревне оборудуются токи.
При молотьбе на полок молотилки надо быстро подавать снопы. Это работа тяжелая, и сюда подбирались четыре женщины физически сильные. Здесь часто работала моя мама. Работали они попарно – двое подают снопы, двое отдыхают. Потом – меняются. Где зерно выходит из молотилки – ставят ящик. Зерно ссыпается в него. С зерном он весит килограмм 60-65. Ящик этот они носили по двое. Двое понесли полный ящик – следующая пара ставит свой. Те отнесли, ссыпали зерно, вернулись, второй ящик уже наполнился, снова ставят свой. Тоже тяжелая работа, и мою маму сюда тоже часто ставили.
После молотьбы зерно провеивали в ригах. Рига – длинный высокий сарай крытый соломой. Со сквозными воротами. В некоторые риги и полуторка могла заезжать. В ригах провеивали зерно и складывали солому. Провеивание – зерно с мусором сыпется в воздушный поток, который отделяет, относит полову, ость, шелуху, частички соломы… Веялку крутили вручную. Это вроде огромного вентилятора.
Зерно потом отвозили за 10 километров на станцию, сдавали в «Заготзерно». Там оно окончательно доводилось до кондиции – просушивалось.
В 10 лет мы уже пахали поля. В нашей бригаде – семь или девять двухлемешных плугов. В каждый впрягали пару лошадей. Бригадир приезжал – показывал, где пахать. Пройдешь поле… 10-летнему мальчишке поднять стрелку плуга, чтобы переехать на другой участок – не по силам. Зовешь кого-нибудь на помощь. Все лето пахали. Жаркая погода была. Пахали часов с шести до десяти, потом уезжали с лошадьми к речушке, там пережидали жару, и часа в три опять ехали пахать. Это время по часам я теперь называю. А тогда – часов не было ни у кого, смотрели на солнышко.

Работа в кузнице

Мой дед до революции был богатый. Мельница, маслобойка… В 1914 году ему, взамен призванных на войну работников, власти дали двух пленных австрийцев. В 17 году дед умер. Один австриец уехал на родину, а другой остался у нас и женился на сестре моего отца. И когда все ушли на фронт, этот Юзефан – фамилия у него уже наша была – был назначен бригадиром.
В 43-м, как мне восемь исполнилось, он пришел к нам. Говорит матери: «Давай парня – есть для него работа!» Мама говорит: «Забирай!»
Он определил меня в кузню – меха качать, чтобы горно разжигать. Уголь горит – надымишь, бывало. Самому-то дышать нечем. Кузнец был мужчина – вернулся с фронта по ранению. Классный был мастер! Ведь тогда не было ни сварки, ни слесарки, токарки… Все делалось в кузне.
Допустим - обручи к тележным колесам. Листовой металл у него был – привозили, значит. Колеса деревянные к телеге нестандартные. Обруч-шина изготавливался на конкретное колесо. Отрубит полосу нужной длины – обтянет колесо. Шатуны к жаткам нередко ломались. Варил их кузнечной сваркой. Я качаю меха - два куска металла разогреваются в горне докрасна, потом он накладывает один на другой, и молотком стучит. Так металл сваривается. Сегменты отлетали от ножей жатки и лобогрейки – клепал их, точил. Уж не знаю – какой там напильник у него был. Уже после войны привезли ему ручной наждак. А тут - привезут плуг - лемеха отвалились – ремонтирует. Тяжи к телегам… И крепеж делал - болты, гайки ковал, метчиками и лерками нарезал резьбы. Пруток какой-то железный был у него для болтов. А нет прутка подходящего – берет потолще, разогревает в горне, и молотком прогоняет через отверстие нужного диаметра – калибрует. Потом нарезает леркой резьбу. Так же и гайки делал – разогреет кусок металла, пробьет отверстие, нарезает в нем резьбу метчиком. Уникальный кузнец был! Насмотрелся я много на его работу. Давал он мне молоточком постучать для забавы, но моя работа была – качать меха.

Беженцы

В 41 году пришли к нам несколько семей беженцев из Смоленска - тоже вклад внесли в работу колхоза. Расселили их по домам – какие побольше. У нас домик маленький – к нам не подселили.
Некоторые из них так у нас и остались. Их и после войны продолжали звать беженцами. Можно было услышать – Анька-эвакуированная, Машка-эвакуированная… Но большая часть уехали, как только Смоленск освободили.

Зима 41-го и гнилая картошка

Все знают, особенно немцы, что эта зима была очень морозная. Даже колодцы замерзали. Кур держали дома в подпечке. А мы – дети, и бабушка фактически на печке жили. Зимой 41-го начался голод. Конечно, не такой голод, как в Ленинграде. Картошка была. Но хлеб пекли – пшеничной или ржаной муки не больше 50%. Добавляли чаще всего картошку. Помню – два ведра мама намоет картошки, и мы на терке трем. А она потом добавляет натертую картошку в тесто. И до 50-го года мы не пекли «чистый» хлеб. Только с наполнителем каким-то. Я в 50-м году поехал в Воскресенск в ремесленное поступать – с собой в дорогу взял такой же хлеб наполовину с картошкой.
Голодное время 42-го перешло с 41-го. И мы, и вся Россия запомнили с этого года лепешки из гнилого мороженого картофеля. Овощехранилищ, как сейчас, не было. Картошку хранили в погребах. А какая в погреб не помещалась - в ямах. Обычная яма в земле, засыпанная, сверху – шалашик. И семенную картошку тоже до весны засыпали в ямы. Но в необычно сильные морозы этой зимы картошка в ямах сверху померзла. По весне – погнила. Это и у нас в деревне, и сколько я поездил потом шофером по всей России – спрашивал иной раз – везде так. Эту гнилую картошку терли в крахмал и пекли лепешки.

Банды дезертиров

Новостей мы почти не знали – радио нет, газеты не доходят. Но в 42-м году народ как-то вдохновился. Притерпелись. Но тут появились дезертиры, стали безобразничать. Воровали у крестьян овец.
И вот через три дома от нас жил один дедушка – у него было ружьё. И с ним его взрослый сын – он на фронте не был, а был, видимо, в милиции. Помню, мы раз с мальчишками пришли к ним. А этот сын – Николай Иванович – сидел за столом, патрончики на столе стояли, баночка – с маслом, наверное. И он вот так крутил барабан нагана – мне запомнилось. И потом однажды дезертиры на них может даже специально пошли. Началась стрельба. Дезертиры снаружи, - эти из избы отстреливались. Отбились они.
Председателем сельсовета был пришедший с войны раненный офицер – Михаил Михайлович Абрамов. Дезертиры зажгли его двор. И в огонь заложили видимо, небольшие снаряды или минометные мины. Начало взрываться. Народ сбежался тушить – он разгонял, чтобы не побило осколками. Двор сгорел полностью.
Приехал начальник милиции. Двоих арестовал – видно знал, кого, и где находятся. Привел в сельсовет. А до района ехать километров 15-20 на лошади, дело к вечеру. Он их связал, посадил в угол. Он сидел за столом, на столе лампа керосиновая засвечена… А друзья тех дезертиров через окно его застрелили.
После этого пришла группа к нам в деревню – два милиционера, и еще несколько мужчин. И мой дядя к ним присоединился – он только-только пришел с фронта демобилизованный, был ранен в локоть, рука не разгибалась. Ручной пулемет у них был. Подошли к одному дому. Кто-то им сказал, что дезертиры там. Вызвали из дома девушку, что там жила, и её стариков. Они сказали, что дома больше никого нет. Прошили из пулемета соломенную крышу. Там действительно никого не оказалось. Но после этого о дезертирах у нас ничего не было слышно, и всё баловство прекратилось.

Новая корова

В 42 году получилась интересная вещь. Коровы-то у нас не было, как весной 41-го продали. И пришел к нам Василий Ильич – очень хороший старичок. Он нам много помогал. Лапти нам, да и всей деревне плел. Вся деревня в лаптях ходила. Мне двое лаптей сплел. Как пахать начали – где-то на месяц пары лаптей хватало. На пахоте – в лаптях лучше, чем в сапогах. Земля на каблуки не набивается.
И вот он пришел к нашей матери, говорит: «У тебя овцы есть? Есть! Давай трех ягнят – обменяем в соседней деревне на телочку. Через два года – с коровой будете!»
Спасибо, царствие теперь ему небесное! Ушел с ягнятами, вернулся с телочкой маленькой. Тарёнка её звали. Как мы на неё радовались! Он для нас была – как светлое будущее. А растили её – бегали к ней, со своего стола корочки и всякие очистки таскали. Любовались ею, холили, гладили – она, как кошка к нам ластилась. В 43-м огулялась, в 44-м отелилась, и мы – с молоком.

1943 год

В 43-м жизнь стала немножко улучшаться. Мы немножко подросли – стали матери помогать. Подросли – это мне восемь, младшим – шесть и четыре. Много работы было на личном огороде. 50 соток у нас было. Мы там сеяли рожь, просо, коноплю, сажали картошку, пололи огород, все делали.
Еще в 43 году мы увидели «студебеккеры». Две машины в наш колхоз прислали на уборочную – картошку возить.

Учеба и игры

У нас был сарай для хранения зерна. Всю войну он был пустой, и мы там с ребятней собирались – человек 15-20. И эвакуированные тоже. Играли там, озоровали. Сейчас дети в хоккей играют, а мы луночку выкопаем, и какую-нибудь банку консервную палками в эту лунку загоняем.
В школу пошел – дали один карандаш. Ни бумаги, ни тетради, ни книжки. Десять палочек для счета сам нарезал. Тяжелая учеба была. Мать раз где-то бумаги достала, помню. А так – на газетах писали. Торф сырой, топится плохо, - в варежках писали. Потом, когда стали чернилами писать – чернила замерзали в чернильнице. Непроливайки у нас были. Берёшь её в руку, зажмешь в кулаке, чтобы не замерзла, и пишешь.
Очень любил читать. К шестому классу прочел все книжки в школьной библиотеке, и во всей деревне – у кого были в доме книги, все прочитал.

Военнопленные и 44-й год

В 44-м году мимо Хуторовки газопровод копали «Саратов-Москва». Он до сих пор функционирует. Трубы клали 400 или 500 миллиметров. Работали там пленные прибалтийцы.
Уже взрослым я ездил-путешествовал, и побывал с экскурсиями в бывших концлагерях… В Кременчуге мы получали машины – КРАЗы. И там был мемориал - концлагерь, в котором погибли сто тысяч. Немцы не кормили. Не менее страшный - Саласпилс. Дети там погублены, взрослые… Двое воскресенских через него прошли – Тимофей Васильевич Кочуров – я с ним потом работал. И, говорят, что там же был Лев Аронович Дондыш. Они вернулись живыми. Но я видел стволы деревьев в Саласпилсе, снизу на уровне человеческого роста тоньше, чем вверху. Люди от голода грызли стволы деревьев.
А у нас недалеко от Хуторовки в 44-м году сделали лагерь военнопленных для строительства газопровода. Пригнали в него прибалтийцев. Они начали рыть траншеи, варить и укладывать трубы… Но их пускали гулять. Они приходили в деревню – меняли селедку из своих пайков на картошку и другие продукты. Просто просили покушать. Одного, помню, мама угостила пшенкой с тыквой. Он ещё спрашивал – с чем эта каша. Мама ему объясняла, что вот такая тыква у нас растет. Но дядя мой, и другие, кто вернулся с войны, ругали нас, что мы их кормим. Считали, что они не заслуживают жалости.
44 год – я уже большой, мне девять лет. Уже начал снопы возить. Поднять-то сноп я еще не могу. Мы запрягали лошадей, подъезжали к копне. Женщины нам снопы покладут – полторы копны, вроде бы, нам клали. Подвозим к скирду, здесь опять женщины вилами перекидывают на скирд.
А еще навоз вывозили с конного двора. Запрягаешь пару лошадей в большую тачку. На ней закреплен ящик-короб на оси. Ось – ниже центра тяжести. Женщины накладывают навоз – вывозим в поле. Там качнул короб, освободил путы фиксирующие. Короб поворачивается – навоз вывалился. Короб и пустой тяжелый – одному мальчишке не поднять. А то и вдвоем не поднимали. Возвращаемся – он по земле скребет. Такая работа была у мальчишек 9-10 лет.

Табак

Табаку очень много тогда сажали – табак нужен был. Отливали его, когда всходил – бочками возили воду. Только посадят – два раза в день надо поливать. Вырастет – собирали потом, сушили под потолком… Мать листву обирала, потом коренюшки резала, в ступе толкла. Через решето высевала пыль, перемешивала с мятой листвой, и мешка два-три этой махорки сдавала государству. И на станцию ходила – продавала стаканами. Махорку носила туда и семечки. А на Куйбышев санитарные поезда шли. Поезд останавливается, выходит медсестра, спрашивает: «Сколько в мешочке?» - «10 стаканов». Берет мешочек, уносит в вагон, там высыпает и возвращает мешочек и деньги – 100 рублей.

Сорок пятый и другие годы

45,46,47 годы – голод страшный. 46 год неурожайный. Картошка не уродилась. Хлеба тоже мало. Картошки нет – мать лебеду в хлеб подмешивала. Я раз наелся этой лебеды. Меня рвало этой зеленью… А отцу… мать снимала с потолка старые овечьи шкуры, опаливала их, резала мелко, как лапшу – там на коже ещё какие-то жирочки остаются – варила долго-долго в русской печке ему суп. И нам это не давала – только ему, потому что ему далеко ходить на работу. Но картошки все-таки немного было. И она нас спасала. В мундирчиках мать сварит – это второе. А воду, в которой эта картошка сварена – не выливает. Пару картофелин разомнет в ней, сметанки добавит – это супчик… Я до сих пор это люблю и иногда себе делаю.

Про одежду

Всю войну и после войны мы ходили в домотканой одежде. Растили коноплю, косили, трепали, сучили из неё нитки. Заносили в дом станок специальный, устанавливали на всю комнату. И ткали холстину - такая полоса ткани сантиметров 60 шириной. Из этого холста шили одежду. В ней и ходили. Купить готовую одежду было негде и не на что.
Осенью 45-го, помню, мать с отцом съездили в Моршанск, привезли мне обнову – резиновые сапоги. Взяли последнюю пару – оба на правую ногу. Такие, почему-то, остались в магазине, других не оказалось. Носил и радовался.

Без нытья и роптания!

И обязательно скажу – на протяжении всей войны, несмотря на голод, тяжелый труд, невероятно трудную жизнь, роптания у населения не было. Говорили только: «Когда этого фашиста убьют! Когда он там подохнет!» А жаловаться или обижаться на Советскую власть, на жизнь – такого не было. И воровства не было. Мать работала на току круглый год – за все время только раз пшеницы в кармане принесла – нам кашу сварить. Ну, тут не только сознательность, но и контроль. За килограмм зерна можно было получить три года. Сосед наш приехал с войны раненый – назначили бригадиром. Они втроем украли по шесть мешков – получили по семь лет.

Как уехал из деревни

А как я оказался в Воскресенске – кто-то из наших разнюхал про Воскресенское ремесленное училище. И с 1947 года наши ребята начали уезжать сюда. У нас в деревне ни надеть, ни обуть ничего нет. А они приезжают на каникулы в суконной форме, сатиновая рубашка голубенькая, в полуботиночках, рассказывают, как в городе в кино ходят!..
В 50-м году и я решил уехать в Воскресенск. Пришел к председателю колхоза за справкой, что отпускает. А он не дает! Но там оказался прежний председатель – Михаил Михайлович. Он этому говорит: «Твой сын уже закончил там ремесленное. Что же ты – своего отпустил, а этого не отпускаешь?»
Так в 1950 году я поступил в Воскресенское ремесленное училище.
А, как мы туда в лаптях приехали, как учился и работал потом в кислоте, как ушел в армию и служил под Ленинградом и что там узнал про бои и про блокаду, как работал всю жизнь шофёром – потом расскажу.

5

«Занимательная венерология»
Краткое содержание первой главы: эпидемия гонореи в пионерском лагере, недавно впервые опубликованная на сайте под авторством уважаемого коллеги НМ.

Глава вторая:
Под куполом цирка!

Маэстро, урежьте туш — мы начинаем!
Первая городская больница, старейшая больница Риги, где лечились и работали 4 поколения моей семьи, занимала громадную территорию и состояла из готического стиля главного здания и множества флигелей, стоящих отдельно.
Немного на отшибе стоял трёхэтажный флигель, мрачного вида грязно-зелёное здание с ещё более мрачной репутацией: отделение венерологии.
Именно об этом отделении и его обитателях эта история, одна из многих мифов и сказок Первой Городской, больницы с более чем вековой историей, больницы, где прошли мои самые лучшие годы первой влюблённости в медицину...
Сразу оговорюсь — историю я слышал, но сам не видел.
Однако она звучит достаточно правдоподобно, впрочем — вам судить.

Лечение венерических заболеваний в СССР было добровольно-принудительным, уклониться от него можно было только лечением в частном порядке.
Придя в вендиспансер по повестке, зачастую принесённую участковым или милиционером, приписанным к вендиспансеру — больной попадал в паутину инструкций и обязательств.
Нарушать их было себе дороже — можно было загреметь по статье в тюремную больницу.
Лечение в стационаре было долгим — недели складывались в месяцы.
А пациенты там были люди молодые, похотливые и по большей части люмпены, прям скажем — не самые лучшие представители общества развитого социализьма.
Откуда такие категоричные отрицательные отзывы?
Любой мало-мальски образованный и осведомлённый заболевший знал: диспансер — это мышеловка, надо искать частного целителя, с репутацией.
Это знали и дальнобойщики, и моряки дальнего плавания, и интеллигенты вузов, и студенты, и выпускники 23 средней школы (привет, кролики!) — короче, почти все.
Так что только по большому невежеству, наивности или глупости люди попадали в лапы государства.
Или по большой неудаче, если тебя выявляли как «контакт» — ну, невезуха тогда полная, типа замели на облаве.
Телевизор, радио, карты, домино, контрабандный алкоголь заполняли дни этих по большей части молодых и здоровых людей с исколотыми антибиотиками жопами.
А также мучила их похоть, да-да, ничем не убиваемая похоть праздных людей, изнывающих от скуки.
Обострения сластолюбия совпадали с весенним потеплением, сходил снег и обитатели мрачного флигеля начинали соревноваться с мартовскими котами — кто похотливее.
И я был невольным свидетелем многих шевелящихся кустов и сладострастных стонов совокуплений бесшабашных венериков обоих полов, поклонников секты «Клинклиномвышибальщиков», ошибочно полагающих, что уже заражённые заразиться не могут...
Кстати, сразу же отвергну все обвинения в вуайеризме, всё намного проще — работа у меня была такая, медбратом в реанимации.
Там ведь как на войне — умирают много, редкая смена медбрата обходилась без роли Харона, перевод в морг считался мужской работой.
А морг, как и венерология, занимал отдельный флигель, аккурат по соседству — что никого не смущало: мертвые были — мертвее не бывает, а живые — живее не бывает, судя по активным пляскам кустов.
Короче — макабр тот ещё, пир во время чумы.
Пир, однако, продолжался только до закрытия отделения, женского, стратегически расположенного выше мужских.
Отделение запиралось и веселье замирало, решётки были и на дверях и на окнах — не забалуешь.
Но ...в жизни всегда есть место подвигу.
Некий Казанова с недолеченным концом и большим влюбчивым сердцем в комплекте с гораздо меньшими мозгами решил воссоединиться с предметом своего вожделения — ПОСЛЕ закрытия отделения.
Не спрашивайте — как он нашёл лестницу, легенда умалчивает.
Одно ясно — наш ёбарь-акробат добрался-таки до окна.
И, как утверждает легенда, — случилась любовь, прямо там, прямо через решетку, природа не обделила нашего героя ни физиологически ни анатомически, очевидно, компенсируя его хроническую мозговую недостаточность.
И всё бы ничего, да вот под занавес подвёл баланс Казанову, оргазм — плохой помощник канатоходца...
Говорят, что летел он якобы с блаженной улыбкой и закаченными от удовольствия глазами — но, думаю, привирают.
По приземлению, однако, возникла проблема — переломанные ноги, его надо было переводить в травматологию.
Разгорелся спор между заведующими отделениями — венеролог настаивал на переводе в травматологию, травматолог предлагал лечение в венерологии...
Как там всё закончилось — не скажу, не знаю...забыл за давностью лет, судите сами — до Ютюба были долгих четверть века, к сожалению.
Такое видео, да ещё с саундтреком типа «Полёт Валькирий» Вагнера было бы успешным, мне кажется.
Особенно в замедленной съёмке с крупным планом счастливого лица...
(c)Michael Ashnin

Партнеры

Реклама