Шутки про живописец - Свежие анекдоты

Результатов: 5

1

Любопытная параллель: как два человека, причём великих человека! — относились к награде.
Лев Николаевич Толстой всю жизнь не скрывал сожаления, что ему не довелось получить Георгиевский крест. И ведь награда была в шаговой доступности, да вот шагала не туда. Всё время что-нибудь мешало. Один раз Лёва сам отказался: крест дали один на батарею, и все считали, что именно Толстой достоин. Но он отказался в пользу ветерана, у которого подходил к концу срок службы: знак отличия давал право на пожизненную пенсию.
А ещё случай просто трагикомичный: весь личный состав батареи представили к награде. Всех до одного! Ну, что может быть не так? Но незадолго до этого Лёва опоздал в караул. Проспал, но по уважительной причине: всю ночь перед этим в карты играл. И вот подишь ты: караулы пришёл проверить сам генерал. В итоге, когда личный состав пошёл торжественным маршем получать награды, граф Толстой полировал шконку на гауптвахте.
В принципе, наградами граф обделён не был: орден Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», медали «За защиту Севастополя 1854—1855» и «В память войны 1853—1856 годов», медали «В память 50-летия защиты Севастополя».
Но Егория не получил, и очень переживал. Это особая награда. Как правило, давали только за боевые заслуги.
А вот обратная история: живописец Верещагин орден Георгия как раз получил. В Туркестане живописец стал участником защиты крепости Самарканда, — крохотный гарнизон противостоял многотысячным нападавшим. Прапорщик Верещагин, с шашкой и револьвером, не просто участвовал в обороне: он вёл бойцов в рукопашную!
Наградой стал орден Святого Георгия, - поскольку Василий Васильевич был офицером, ему полагался не солдатский знак отличия, о котором мечтал фейерверкер Толстой, а настоящий орден.
Однако Василий Васильевич его никогда не носил!!! Это, кстати, было серьёзным нарушением: в соответствии со статутом награды, георгиевские кавалеры были обязаны носить её всегда в официальной обстановке.
Туркестанский начальник Верещагина, генерал Кауфман, встретив Верещагина в Петербурге, осведомился, почему Василий Васильевич не при ордене. Живописец отговорился, что у него просто ордена нет (в те времена награждённый, как правило, покупал орден за свой счёт). На это генерал сказал: «Тогда берите мой», и, сняв орден, вручил его служителю муз. На что упорный Верещагин сказал, что в его сюртуке нет петлицы с отверстием для ордена.
«Сейчас будет», — сказал генерал, и, достав кортик, проделал в лацкане Верещагина нужное отверстие. После чего, буквально насильно, украсил художника образом святого Егория.
Даже можно сказать: объегорил!!!

2

Рассматривать картины Рембрандта надо с некоторого расстояния.
Однако современники этого упорно не понимали, и все норовили подойти вплотную к холсту, чтобы разглядеть мазок.
— Не стойте слишком близко! — говорил в таких случаях живописец. — Это очень опасно. Вредные испарения, которые идут от красок, могут вызвать у вас головную боль!
Покупатели испуганно отскакивали и глядели на полотна как раз с нужной дистанции.

3

Великие люди, оставившие свой след в истории, славились не только нестандартным взглядом на мир, но и целой коллекцией странных привычек. Неудивительно, что гениальность и эксцентричность часто идут рука об руку. Возможно, эти непонятные ритуалы помогали художникам, правителям и ученым мыслить по-новому.

Полководец Суворов просыпался в два или три часа ночи. Он принимал холодный душ, а если был на поле боя — то объезжал его и будил солдат. В семь утра по расписанию у генерал-фельдмаршала был обед, а шесть вечера — отбой.

В пять утра основатель США Франклин уже был на ногах. Франклин любил работать в ванне — он писал в воде статьи и даже сочинял Декларацию независимости США. Другой крайностью политика были «воздушные ванны» — во время них он просто работал голым на открытом воздухе.

Сталин носил одну и ту же одежду. Он вообще отличался пристрастием к простым вещам, поэтому парадные туфли у вождя были только одни — купленные еще до войны. Однажды его подчиненные решили незаметно заменить потертую и изношенную пару на новую. Однако Сталин заметил подвох и потребовал вернуть обувь. Ее он носил до самой смерти.

Художник Дали изобрел свой собственный способ отдыха — или, как он сам его называл, «секундную сиесту». Дали садился в кресло, брал в руку большой медный ключ, а под ноги ставил металлическую миску. В таком положении живописец спал, пока рука не разжимала ключ — он со звоном падал, а Дали просыпался. Он верил, что такой сон дарит ему вдохновение и освежает голову.

Советский физик-теоретик Ландау был без ума от пасьянсов. Во время отдыха на даче он раскладывал их круглосуточно. Чем сложнее были комбинации, тем лучше. Ландау говорил: «Это вам не физика, тут думать надо!».

Великий кормчий Мао Цзэдун никогда не чистил зубы. Вместо этого он полоскал рот зеленым чаем и ел чаинки. Естественно, на состоянии здоровья Мао Цзэдуна это отразилось: уже к середине жизни его зубы были коричнево-зеленого цвета. Только вот китайский лидер этого ни капли не стеснялся и продолжал улыбаться во все 32.

Александр Пушкин любил рисовать на полях рукописей, пить лимонад во время работы, а еще был страшно суеверным человеком. Он верил, что погибнет от руки блондина, поэтому долго ходил с тяжелой железной палкой наперевес. Вдруг придется идти на дуэль, а рука не твердая?

4

Живописца Игоря Грабаря привел к уже сложившемуся коллекционеру живописец Василий Суриков.
Он начал показывать эскизы для продажи.
Гость все спрашивал о цене и качал головой: "Что вы, Василий Иванович, разве можно так много просить за такой крошечный набросок? Снизьте цену".
Суриков только вздохнул: "Я не могу, мое имя этого не позволяет".

5

Многим из вас знаком портрет Веласкеса (http://images.vfl.ru/ii/1631975960/f6195a1f/35910910.jpg
), на котором изображен мужчина с проникновенным взором. Но немногие знают, какая удивительная история стоит за этим великим полотном.

Их было двое братьев: Диего и Себастьян. С детства мальчишки знали, что станут художниками. Не было для них ничего прекраснее, чем утащить из мастерской отца пару банок акриловой краски и до утра малевать под одеялом, в темноте, при свете одной лишь слабенькой восковой свечи.

Но отец и слышать не желал об увлечении своих сыновей. У него была хлебная должность в Севилье: он гримировал покойников. А Диего и Себастьян не желали следовать по его стопам. Их властно звала к себе настоящая жизнь.

Целых пять лет мальчики стояли на паперти возле собора Санта Мария де-ла-Седе, и наконец собрали достаточно денег, чтобы отправить одного из них учиться в Королевскую академию живописи в Мадриде. Но только одного! Что же делать? Они решили бросить жребий. Длинную спичку вытянул Диего. "Что ж, как говорят у нас в Севилье, latrante uno latrat stati met alter canis, что означает: светя другим – сгораю сам", – сказал ему напоследок Себастьян и благословил брата.

"Клянусь тебе, я вернусь в Севилью, едва закончу обучение, и тогда настанет твоя очередь овладеть великим искусством живописи", – пообещал ему Диего.

Мальчики, плача, обнялись и простились.

Прошло восемь лет. Однажды перед процветающим домом придворного гримера остановилась роскошная карета, запряженная шестеркой великолепных першеронов. Из нее вышел Диего Веласкес, прославленный живописец Мадрида.

– Мать! Отец! Себастьян! Я вернулся! – крикнул он.

В честь старшего сына Веласкесы устроили торжественный пир. Все поднимали тосты в честь Диего. "И Ме-ни-ны! И Ме-ни-ны" – скандировали гости, восхваляя великую картину, которую Диего преподнес жене короля Испании Филиппа Четвертого Кристине. Наконец поднялся сам Диего.

– Дорогой брат, – сказал он и положил на стол пачку облигаций. – Это я скопил для тебя за годы своего обучения. Я брался за любую работу. Я разрисовывал вывески. Я красил потолки. – Голос его прервался. – Но это все не важно. Важно, что теперь ты, мой милый Себастьян, тоже сможешь поехать учиться и станешь художником.

Наступила тишина. И вдруг все увидели, что по лицу Себастьяна текут слезы.

– Почему ты плачешь? – тревожно спросил Диего.

Вместо ответа Себастьян поднял свои руки.

– Поздно, – сказал он. – Прости, брат! Мне нечем держать кисть.

Диего зарыдал.

– Тогда, – сказал он, – тебе будут каждый день, где бы ты ни был, приносить от меня цветы.

Прошло больше двухсот лет. Диего увековечил Себастьяна на картине, которую он назвал просто: "Картина". Но люди, в чьих сердцах живет Любовь, переименовали его в "Портрет брата".

А в тени за сидящим Себастьяном спрятан букет черных тюльпанов – цветов, символизирующих братскую самоотверженность.

(c) Елена Михалкова

Партнеры

Реклама